По коже холодным электричеством прокатывается тревожная волна.
– Прекрасно! – Чиркен придирчиво осматривает картину, полностью освобожденную от крафта и прислоненную к стене. Теплый свет библиотеки загорается на глубоком багрянце граната в руках богини, искристой волной проходится по струнам темных волос, оседает полутонами на складках ее великолепного одеяния. Прозерпина действительно прекрасна, и Сабина с трудом может оторвать от нее свой взор, жадный до этой острой непреходящей красоты.
Однако полотно – всего лишь репродукция, выполненная печатью на холсте. Девушка посвятила много часов изучению картин в поместье, но все они до единой были написаны человеческой рукой.
– Это референс? – высказывает она предположение.
– Верно, – одобрительно кивает Чиркен на ее догадливость и отчего-то проверяет карман брюк. Там он обычно носил связку ключей. – У меня крупный заказ из-за границы. Я никогда не пробовал писать в духе прерафаэлитов, поэтому предпочел иметь перед глазами полноразмерный образец. Чувственность в сочетании с глубокой духовностью, это будет непросто повторить. Тебе знакома история Прозерпины?
Сабина склоняет голову, разглядывая звонкие краски плода в руке изображенной девушки.
– Царь подземного царства похитил ее и принудил стать его женой, а чтобы она не могла скрыться от него, обманом заставил проглотить несколько гранатовых зерен. Прозерпина была вынуждена проводить столько месяцев в году в его царстве, сколько зерен она съела.
Жертва, бегущая от своего преследователя, жаждущая спасителя, но лишенная выбора в ловушке порочного треугольника. Обреченная сама рано или поздно превратиться в жестокого гонителя… Совсем как она.
Пока Сабина смотрит на Прозерпину, мужчина не отрывает взгляда от нее самой. Девушка чувствует его неотрывное внимание на себе, оно легким шелковым покровом гладит кожу, обвивает сердце, распускаясь, как цветок под солнечным светом, потаенным ожиданием чего-то особенного, придуманного однажды во сне, но позабытого за чередой холодных одиноких дней ее жизни.
– Любовь часто бывает подобна ненависти, – наконец произносит он. – Побудешь моей моделью?
Сабина тут же оборачивается.
– Моделью?
– Заказывать натурщицу теперь, когда на носу снежная блокада, не выйдет. Думаю, ты бы идеально подошла на роль Прозерпины.
Девушка переводит взгляд обратно на картину, пытаясь примерить ее образ на себя.
– В детстве ты, наверное, часто бывала моделью для своей мамы? – продолжает Чиркен. – Я интересовался ее работами после знакомства с тобой и нашел много детских портретов.
– Она никогда меня не писала, – тихо отвечает Сабина, все так же не глядя на мужчину.
Чиркен и прежде часто спрашивал ее о детстве, о жизни в приюте и после, и хотя это заставляло старые раны неспокойно и тревожно ныть где-то под горлом, она старалась рассказывать обо всем без утайки, день за днем открывая ему все больше. Единственное, о чем он никогда не задавал вопросов, так это об ее отчиме, словно того никогда не существовало. Сейчас девушка решается заговорить сама, чувствуя потребность объясниться:
– Помню, что, пока я была совсем маленькой, мать еще была ко мне добра. Но я росла, и она становилась все более холодной. Не знаю, было ли тому причиной то, что болезнь постепенно брала над ней верх, или что-то иное. В любом случае она вела себя так, словно меня не существует. Изредка замечала, могла сказать несколько скупых фраз, чтобы я что-то сделала или, напротив, перестала делать. Порой, когда отчим уезжал и его не было несколько дней кряду, садилась за картины и тогда учила меня. Это было единственным временем, когда она говорила со мной почти свободно. Из нее был строгий учитель, но я впитывала эту строгость как самую нежную ласку. Когда же отчим возвращался, все в очередной раз переставало иметь смысл. Это был никчемный и жестокий человек. И почему мать его так беспрекословно слушалась? Я никогда не понимала. Ему всегда было мало чужих страданий, он упивался ими как и без того жирная пиявка, которую вот-вот разорвет, но она продолжает сосать кровь. Он мучил мать почти каждую ночь, а я слушала ее задыхающиеся вскрики и ждала. Потому что, закончив с нею, он шел ко мне. – У Сабины кончается дыхание, и она умолкает, комкая в руках ткань юбки.
Шрамы на теле девушки давно побелели, но иногда их начинало печь, как если бы грубые пальцы продолжали до боли стискивать ее бедра и прижигать кожу на животе окурком сигареты.
Чиркен, на скулах которого после ее рассказа играют желваки, напряженно рассматривает ее, и Сабина не выдерживает, прячет взгляд, чувствуя невольное сожаление, что начала этот разговор. Тогда теплые ладони мягко ложатся на ее лицо, вынуждая посмотреть на мужчину. Ясные глаза смотрят в ее собственные, проникая, кажется, в самую суть, и девушка падает в провалы чужих зрачков, как в глубокий колодец без дна.
