– Тогда хорошо, что этот человек мертв. – Губы Чиркена на мгновение изгибает злое выражение, столь непривычное для его мягких черт. Затем руки мужчины опадают, он отворачивается и, чуть помолчав, заговаривает вновь: – Мне знакомы твои чувства. Мою мать звали Ульяной. Не в силах переносить гнета деспотичного отца и выходок старшего брата, она рано ушла из семьи, или, вернее сказать, сбежала в замужество с моим отцом, Керемом. С детства она воспитывала меня жестко, если не жестоко. Считала, что, если мальчику дать хоть немного тепла, он вырастет сущей размазней.
В последних словах его звучит неприкрытая горечь.
– А ваш отец? – спрашивает Сабина, чуть склонив голову. Ее переживания, которые еще несколько секунд назад сдавливали горло плотным комком, бледнеют перед редким моментом, когда Чиркен делится собственными воспоминаниями.
– Он был довольно рационального склада человек и верил, что не стоит лезть в то, в чем не разбираешься. А так как воспитание маленького ребенка полагал делом сугубо женским, то и оставался в стороне, пока я не подрос достаточно, чтобы можно было оторвать меня от матери и начать давать мужскую науку. Правда, матери это не понравилось. Скандалы отец не любил еще больше, чем заниматься не своим делом, так что вскоре он оставил всякие попытки что-либо изменить.
– Вы говорили как-то, что ваши родители…
– Они погибли, верно, – кивает Чиркен, и в этот раз в ровном голосе не мелькает ни застарелой боли, ни даже тени былой тоски. Единственным, что выдает чувства мужчины, становится то, что он, обернувшись, прислоняется к письменному столу, словно пытаясь ощутить опору. – Стали жертвой преступника, который уже давно промышлял грабежами и убийствами. Он расправился с ними, а затем поджег дом. Я оставался ночевать у тетки и узнал обо всем только утром. К тому моменту от нашего семейного гнезда остался только пропахший гарью остов.
Сабина думает о том, как пошутила судьба, раз единственная жена Чиркена тоже сгорела в огне.
– Что стало с преступником? Его нашли?
– Нашли, – скупо отвечает мужчина, а затем качает головой, словно отбрасывая от себя какие-то мысли. Мрачные краски стекают с его лица, как если бы на окрашенный только что холст плеснули растворителем, когда он резко меняет тему. – Так что скажешь? Пусть я не Россетти, но ты же не прочь побыть моей Джейн[3]?
Девушка не настаивает на продолжении разговора. Она тоже не держится за возвращенные со дна памяти переживания и позволяет им оставить ее. Прошлое можно вспоминать, но в нем не нужно жить – этому учит ее Чиркен и это показывает своим примером.
Не в силах противиться изогнувшей мужские губы обаятельной улыбке, Сабина чуть заметно кивает. Все еще непривычное, но уже знакомое чувство щекочет вены, как это теперь бывало во время стрельбы или – пусть и нечасто – в разговоре с Тимуром, когда тому случалось сказать какую-то особенно удачную остроту, что было вполне в его духе.
– Тогда начнем уже завтра, если ты не против. Нужно только примерно определиться с декорациями. – Чиркен подхватывает с кресла разложенные на нем несколько отрезов синей и зеленой ткани и, развернувшись к Сабине, один за другим быстро прикладывает к ее плечу, оценивая лицо девушки на фоне каждого. – Для платья, думаю, лучше взять виридиановый, как в одной из версий картины. Это для драпировки. Что же до граната… Хочется заменить его на что-то другое, чтобы не повторяться во всем. Может, цветок?
Мужчина кажется полностью ушедшим в размышления. Его взгляд, чуть потерявший фокус, направлен будто сквозь девушку, и она от этого вдруг чувствует себя до крайности неуютно. Словно оказалась на кончике мушки и теперь застыла смазанным отражением в глазах охотника.
– Символом Аида одно время почиталось растение асфоделус, – едва слышно произносит она, пытаясь отвлечься от навязчивого ощущения. Чиркен тут же возвращает к ней все свое внимание.
– Хорошая идея, – кивает он, а затем добавляет: – Или лучше взять нарцисс?
Стоит только последнему слову быть произнесенным, как давящая волна поднимается от ставшего саднящим горла до самых глаз Сабины. Образы Маши и Андрея встают перед захлопнувшимися на мгновение в попытке удержать горячую влагу веками.
– Почему нарцисс? – сдавленно спрашивает девушка, поспешно отводя голову к окну и глядя на свое неясное отражение, будто заблудившееся среди игры света и тени. Через стекло она видит, как лицо мужчины на миг искажает свои очертания.
– Прозерпина собирала цветы нарцисса, когда Плутон похитил ее, – объясняет он и, кажется, вновь улыбается. – К тому же нарциссы часто использовали на надгробиях, он выступит как символ перехода юной богини в царство мертвых. Живой цветок сейчас не достать, но нам хватит и засушенного, так даже лучше. Моя бабка вела гербарий, от нее осталась обширная коллекция. Можешь, пожалуйста, поискать, пока я подгоню машину? Нужно перевезти все в мастерскую. Книга где-то на нижних полках, около патефона.
