— Отпусти их — они потом вернутся с еще большей яростью и причинят зло твоей объединенной стране. Самый лучший враг — мертвый.
— Пусть будет по-твоему, — окончательно сдался Маринэ. — Сегодня ночью мои воины проникнут в крепость и откроют ворота. Будь готов.
Люди Маринэ давно уже следили за осажденными. Они заметили, что по ночам арабы спускаются к реке за водой, Маринэ решил этим воспользоваться. Исполнителем своего предприятия он избрал ловкого и смелого воина. Это был Сергий, известный у апсилов под прозвищем Апста зыхьчо, что значит охраняющий ущелье; прозвище перешло к нему от деда и отца и постепенно распространилось на весь род. Этот род жил перед входом в Тзибильское ущелье; он первым принимал на себя удары иноземных завоевателей. Сородичи Апста зыхьчо мужественно обороняли горный проход, девая возможность землякам, смотря по обстоятельствам, либо собраться для отпора врагу, либо уйти в горы с семьями и скотом. Вследствие этого некогда могущественный род Апста зыхьчо сильно обезлюдел, но и сейчас он был в большой чести у апсилов.
Как только стемнело, Апста зыхьчо взял с собой мехи для воды и тайным путем проник к тому месту, где арабы брали из реки воду. Здесь он залег, притаившись за большими камнями у самой воды. Он долго лежал, прислушиваясь к монотонному шуму реки и вою шакалов. Эти ночные твари чувствовали предстоящее пиршество — их много собралось у крепости. В самую глухую пору темной беззвездной ночи Апста зыхьчо услышал, как сверху скатился камень. Идут! Апсил начал было считать крадущиеся темные силуэты, но бросил, решив, что чем больше людей спустится к реке, тем легче будет с ними смешаться. Люди наполняли мехи и бесшумно поднимались к крепости. Апста зыхьчо тоже наполнил свой мех и без труда присоединился к молчаливым водоносам. Едва апсил вошел в крепость, как у него отобрали полный мех, а взамен сунули в руки пустой. Пришлось совершить повторное путешествие к реке. Вернувшись, он сдал кому-то мехи и затаился за стеной. Когда водоносы разошлись, Апста зыхьчо стал пробираться к главным воротам. На стенах крепости маячили темные силуэты вооруженных людей.
Это была стража. Сегодня она была усилена. У самых ворот апсил наткнулся на араба, который ходил взад-вперед перед глубокой аркой подворотни. Улучив момент, когда араб повернулся к нему спиной, Апста зыхьчо обхватил его левой рукой за шею, а правой вонзил нож в сердце. Араб захрипел и медленно повалился на бок. И тут случилось непредвиденное: у самых ворот, оказывается, спал на земле еще один воин. Апста зыхьчо не заметил его в кромешной тьме и, когда нащупывал засов, наступил на спящего. Тот вскочил и, почуяв неладное, закричал:
— К оружию, правоверные, к оружию! Враг в крепости!
Апста зыхьчо ударил его ножом в бок; араб, умирая, простонал:
— Азраил, проведи меня в эдем...
Стража всполошилась, но было позднот — в распахнутые ворота хлынули апсильские и византийские воины во главе с Маринэ. Захваченные врасплох, арабы метались в предрассветной мгле и падали под удавами мечей и стрел. К восходу солнца все было кончено. Апсилы вылавливали отдельных затаившихся арабов и добивали их или брали в плен. Среди убитых Маринэ нашел Фарсмана. Он лежал, так и не выпустив из рук меча, который на этот раз не попробовал крови. Между ребер у него торчала апсильская стрела. Маринэ остановился, чтобы получше рассмотреть коменданта крепости. В это время из-за обломка стены выскочил сын Фарсмана с занесенным мечом. Апста зыхьчо прыгнул ему наперерез и принял удар на себя. Маринэ обернулся и взмахнул мечом; несчастный юноша упал рядом с отцом.
Маринэ приподнял спасителя и ужаснулся: чуть ли не половина лица воина была рассечена. Он поднял его на руки и понес. Искусный знахарь, всегда сопровождавший воинов Маринэ, уже спешил ему навстречу. Передав знахарю раненого, Маринэ сказал:
— Лечи его, как лечил бы меня. Это мой побратим.
Апста зыхьчо остался жив, и не было у Маринэ человека более близкого и верного, чем он.
День догорал. Тучи набухли кизиловым соком заката; лиловые горы кутались в них, как пастух в бурку перед ненастьем. Светлячки пробовали в глубине кустов свои фонарики, собираясь лететь на простор выползающей из ущелья ночи. Слышнее стал голос Кодора; река почуяла прибывающую к ней с гор с талыми водами грозную силу и будто сердилась на тесноту своего каменного ложа. Где-то в лесу ухнул филин, ему ответили жалобным плачем и причитаниями вечно голодные шакалы. Пара черных воронов пролетела на ночлег в горы.
Маринэ смотрит на густеющие тени, слушает голоса родной природы и думает о прожитом. Глубокий вечер его жизни так же печален и тревожен, как этот багровый закат.
