Маринэ был старым и седым уже тогда, когда нынешние старики были молодыми людьми. Но что с того, что слава о первейшем человеке среди апсилов разнеслась по всему Кавказу и даже залетела во дворцы повелителей народов Востока и Запада, если долгая жизнь принесла суровому воину и правителю Апсилов лишь горький дым разочарования? Ничего из задуманного им еще в молодые годы не осуществлено — не собраны под его властной рукой в одно могущественное государство земли апсилов, абазгов и мисимиян, не восстановлен Цхум, разрушенный ромеями лишь для того, чтобы он не достался воинам персидского царя Хосрова, некогда грозная крепость Тсахар тоже лежит в развалинах. Из остатков ее апсилы сложили для своего правителя и его семьи маленький дворец. И вот Маринэ сидит в крохотной башенке этого дворца и провожает уходящий день. Таков итог его долгой жизни.
Много вечеров и рассветов встретил он в этой башне, много здесь им передумано и взвешено. Теперь решение принято, завтра он его объявит. На душе Маринэ — спокойная грусть примирения с неизбежным. Что ж, он покажет своему народу выход — единственный правильный выход... Пусть не думает его сын Евстафий, что он счастливее отца. Другого пути у него нет.
По мере того, как сумерки сгущались, Маринэ все больше проявлял нетерпение; он напряженно вслушивался в тишину леса. «Они должны были вернуться к первой звезде, — подумал он о гонцах, разосланных несколько дней назад во все концы Апсилии. — Но вот уже вечерняя звезда выводит на небо свое бесчисленное сверкающее воинство, а их нет...». Услышав, наконец, радостное ржание возвращающихся из дальней дороги лошадей, Маринэ с облегчением откинулся на спинку скамьи. К воротам крепости-дворца подъехало несколько всадников, а через некоторое время на башню поднялся сын Маринэ.
— Гонцы вернулись. Они оповестили всех. Не застали только Мыкыча и Циркута. Они дней пять как уехали в Анакопию, — сказал Евстафий с нескрываемым раздражением. Он был уже немолод и фактически правил Апсилией. То, что отец до сих пор не сказал.ему, зачем созывает глав родов, вызвало в нем недовольство. Лишь глубокое почтение к отцу не позволяло Евстафию явно выразить его.
— Мыкыч и Циркут завтра будут здесь, — проговорил Маринэ.
— Значит, это ты послал их к ромейскому выкормышу?.. Зачем?
— Завтра ты обо всем узнаешь. — Что ты задумал, отец?..
— Завтра!
Евстафий выдержал тяжелый взгляд запавших глаз отца. Маринэ твердыми шагами пошел к выходу. Стальное острие его алабаши высекло искру из каменного пола. Евстафий стиснул кулаки; в нем кипела обида. Он догадывался, зачем отец созвал старейшин апсильских родов, и тихо сказал:
— Духи гор, не дайте свершиться неправому делу.
Духи гор никогда не скажут прямо; их язык надо понимать. Как бы в ответ на слова Евстафия бесшумно полыхнул в облаках розовый свет молнии. Евстафий почувствовал в груди холодок; он не понял, одобряют ли его духи гор или предостерегают, и это посеяло в его душе тревогу.
Главы апсильских родов начали съезжаться к полудню. Первым приехал в сопровождении двух сыновей-близнецов Апста зыхьчо. Лицо главы рода обезображено страшным шрамом. Ростом он невелик, телом сух и в бою проворен, как рысь. Не одна вражья голова слетала с плеч, снесенная быстрым, как молния, клинком Апста зыхьчо. Его сыновья — небольшого роста крепыши — Абыда и Гыд держались скромно, но с достоинством. Все знали: братья — неустрашимые воины, они не уступают отцу в воинской доблести.
Как ни торопились люди Маринэ навстречу Апста зыхьчо, проворные братья опередили их. Они мигом слетели с седел и, стараясь опередить один другого, помогли отцу спешиться. Апста зыхьчо, чуть прихрамывая, пошел к Маринэ.
Завидев побратима, Маринэ встал ему навстречу.
— Ты, как всегда, первым откликнулся, — сказал он, усаживая Апста зыхьчо рядом с собой.
— Я и мои сыновья всегда готовы служить Апсилии и тебе, — с достоинствам ответил старый воин. — Куда ты поведешь нас?
— Стар я войско водить. Да и не воинской доблести жду от тебя. Мне нужен твой мудрый совет.
