От этих мыслей отвлекает появление Леонида Валерьяновича, который прилетел из своего далёка для того, чтобы сыграть роль моего официального оппонента. Он – единственный, кто интересуется, нахожусь ли я в зале и вообще, существую ли в природе. Отыскав меня глазами, ободряюще улыбается и тут же отворачивается со строгим видом, дабы не давать пищу нежелательным суждениям.
Шеф со своей «зубочисткой» присаживается ближе к выходу. Он не переставая говорит ей что-то полушёпотом, и с моего места видно, как эта дура на глазах расцветает и начинает флюоресцировать.
Потихоньку в зал набираются аспиранты, командированные инженеры с периферии, студенты-старшекурсники и всякие праздношатающиеся. Ждут Ульянова. Он входит в сопровождении двух негроидов в чуднЫх, словно вязаных, шапочках. Не садясь за стол, подписывает какие-то бумаги, сердечно пожимает их фиолетовые руки и занимает председательское место.
Когда я оказываюсь на эшафоте, выясняется, что вся честная компания уже сидит за длинным столом в опасной близости от меня. Беру указку и начинаю, тыча в плакат почему-то толстым её концом. Спохватываюсь, переворачиваю как надо и правильным остреньким кончиком, словно кием, угождаю прямёхонько в крепёжный магнит. Он съезжает, и угол плаката беспомощно повисает как придорожный лопух в июльскую засуху. Поправляю его при гробовом молчании аудитории, которая, видимо, сочла, что всё это было подстроено мною для получения дешёвой популярности и отвлечения внимания высокой публики от никуда не годного содержания. Аудитория вообще ведёт себя неадекватно, оживляясь в самых неподходящих местах и неизменно игнорируя всё то, что представлялось мне наиболее значительным и интересным. Неведомский продолжает читать свой журнал, Роза строчит выкладки в толстенной тетради, Ульянов рассматривает цветастые буклеты, которые, судя по их пестроте, прилетели к нему в руки прямиком из Африки. Только Онищенко сверлит глазами то меня, то демонстрационный материал, время от времени принимаясь лихорадочно листать разложенный перед ним текст и делать карандашом какие-то пометки – что, на мой взгляд, уже просто свинство.
По окончании моего доклада весь кагал дружно прерывает свои неотложные дела и начинает с остервенением ставить, выдвигать и выкатывать вопросы, судя по которым, можно даже допустить, что всё это время меня слушали самым внимательным образом. Молчание хранит один лишь Онищенко, которому, как я заключаю по его надменному виду, всё уже ясно и так. Удивляясь сама себе, отвечаю легко, непринуждённо и даже как будто правильно. Под самый занавес, когда я уже начинаю воображать, что знаю по теме всё – включая и то, чего сегодня и знать-то невозможно, – какой-то аспирантик из задних рядов портит всю картину. Его вопрос, поставленный совершенно неожиданным образом, заводит меня в тупик и едва не сбивает с панталыку. Приходится изворачиваться, на бегу искать выходы, пытаясь по-новому прочесть известные термины и истолковать совсем не для того полученные данные. В конце концов мне удаётся с горем пополам отцепиться от этого зануды, но осадок остаётся, и я покидаю зал с тяжёлым сердцем. Мимо меня с грохотом сыплется толпа зевак, которую тоже выставили за дверь, но я её не слышу. За окном пробегают автобусы, стремительные легковушки, огромные как мамонты грузовики. Собирается дождик. Потом он проходит. Люди, спешащие по тротуару, съёживаются от падающих на них с деревьев капель, но не замедляют свой бег. Выходит солнышко. Потом оно прячется за облака. Приоткрываю створку окна и достаю сигарету. Вдыхаю причудливую смесь табачного дыма, выхлопных газов и мокрой зелени. Ноги начинают чувствовать усталость, но присесть некуда.
Наконец дверь зала приоткрывается, и из неё является безукоризненно элегантная Зинаида Порфирьевна. Подойдя своей походкой примадонны, она кладёт руку мне на плечо – впервые в жизни.
–– Молодец, Бубенцова. Ни одного «чёрного шара»!
Чувствую, что не в силах изобразить приличествующее ситуации безмерное ликование, и от этого страдаю ещё сильнее.
Поскольку на церемонии присутствуют только свои, стол для чая накрываем прямо в кабинете шефа. Прихлёбывая напиток, он рассказывает, как лет десять назад завалили одну защиту, в результате чего диссертант оказался в глупейшем положении. Защита провалена, а у него заказан банкет на огромное количество людей. Приглашены, кажется, даже представители министерства.
–– И, значит, после объявления результата он замогильным голосом сообщает: «Приглашаю всех в такой-то ресторан, чтобы принять участие в ба-анкете по случаю защиты».
Тут уже в дурацком положении оказывается Совет. Не зная, как реагировать, все молча поднимаются с мест и уходят, потупив глаза, готовые на некоторое время провалиться сквозь землю.
–– И вот, буквально на следующий день, Ульянов выдаёт приказ по институту: чтобы впредь ни-икаких банкетов!
Вместе с ним смеётся, кажется, только его «зубочистка», которая, возможно, и вправду слышит эту историю впервые.
Прощание носит характер тёплый, но сдержанный.
