–– А как же! Был один завлаб на две кафедры, а теперь вот поди ж – полная ставка. И ей хорошо, и нам неплохо. А?
–– Ну, и как она?
Он пожал плечами.
–– Бегает по лаборантским, командует. Некоторые поувольнялись, а кто остался – те слушаются. Снабженческие вопросы решаются мгновенно: чуть что – к Алексею Петровичу. И все дела. Я уже сам туда и не бегаю: нет нужды. Представляешь!
–– Большое дело, – соглашаюсь я. И, сама удивляясь неожиданному внутреннему спокойствию, говорю так, из любопытства:
–– А сам Духовицкий не у нас на кафедре? Где он есть?
–– Ну-у, «у нас»! – солидно отвечает он. – Плохо ты о них думаешь. Поднимай выше! Кандидат наук, доцент Духовицкий командует нашей новой благоприобретённой гордостью – учебно-производственной базой. Все кафедры к нему на поклон ходят.
–– Уже доцент?
Гляди-ка: даже это меня не трогает.
–– Да моментально. Кстати, тебе тоже надо подавать.
–– Конечно…
Хочу прибавить: «Я сюда за этим и приехала», но вовремя прикусываю язычок.
Дверь открывается, и в кабинет вступает элегантная стройная дама на шпильках и в почти невидимых очках.
–– Рушан Гарифович, подпишите, пожалуйста, здесь. И здесь. И здесь.
Он подписывает и вопросительно поднимает голову.
–– У вас всё, Валерия Владиславовна?
–– Нет, ещё одно. У нас новые работники…
Она небрежно косит в мою сторону.
–– Я распорядилась поставить ещё один стол у окна. А шкаф уберу в сто двадцать восьмую. Они давно просят какой-нибудь шкаф под образцы.
–– Да. А раздеваться… – только и успевает вставить Азимов.
–– А раздеваться придётся, как положено, в преподавательском гардеробе. Тем более: проректор на днях сказал, что надо прекращать этот бардак.
В строгом деловом костюме она всё равно чертовски привлекательна. И вот этого-то уж совсем нельзя прощать.
Мама со скрещёнными на груди руками сидит на стуле и наблюдает, как сынуля колдует над раскрытым чемоданом.
–– Что это тут у вас? – осведомляюсь я, затаскивая на кухню пузатые пакеты.
–– А вот… – неопределённо машет она – Полюбуйся. Высочество нас покидает.
–– Ма! – кричит он мне. – Где мой синий спортивный костюм?
Я как есть, не снимая обуви, прохожу в комнату.
–– Какой костюм? Что всё это значит?
Он разгибается, продолжая держать в руках калькуляторы и ещё какую-то электронную дребедень, и смотрит на меня как на ожившую пирамиду.
–– Ну, вы у меня прямо как дети! Вызов пришёл. В математическую школу-интернат. Вы этого, конечно, не ждали?
По счастью, свободный стул оказывается под рукой.
–– Так где костюм?
–– Сейчас достану. Но к чему… Такая спешка? Разве нельзя было помешкать пару дней?
–– Со мной ещё Вадик Попов из тридцатой. Мы вместе на курсы ходили. Так его отец взял два билета: ему и мне. Не отказываться же! Кстати, ты ему деньги завтра-послезавтра отдай. Тут, на столе, телефон и адрес.
–– А когда поезд?
–– Самолёт завтра в пять тридцать.
Он спит как Борюсик – на спине, подложив под затылок ладонь, и умудряясь при этом не храпеть. Из-под бледной простыни торчит острый оттопыренный локоть, а с конца кровати свисают лапы сорок четвёртого размера. При взгляде со стороны сразу трудно и заподозрить, что между мной и этим произведением может быть что-то общее. Словно не было ничего – ни этой тяжести с постоянным ощущением дурноты, и боязни всё потерять, и больничных коек с трубчатыми спинками, обмотанными зачем-то бинтами. Страха, что ничего не получится, истошных призывов тужиться с обидными напоминаниями о наслаждении, за которое теперь надо платить. Этого яркого, бьющего в глаза света, неожиданной – словно бритвой из-за угла – боли и крика, отдалённо напоминающего человеческий. И снова боли, на этот раз в сосках, от беззубого, но сильного ротика. И голодного маленького крика. И стыда, и чувства вины оттого, что там нет никакого молока. И страха, что его никогда и не будет. И ещё многих-многих болей и страхов, и приступов чувства вины. Белёсый шрам над левой бровью. От санных полозьев… Недоглядела. «Гитара» рёбер, показавшаяся из-под сползающей простыни… Недокормила. След на шее от громадного фурункула. Недо…
Будильник звонит противно и требовательно.
Мишутка автоматически откидывает простыню и движется в туалет. Каждый раз поражаюсь его способности проделывать это с закрытыми глазами. Мама в длинной белой рубахе проходит на кухню, ставит чайник, готовит бутерброды и, открыв холодильник, начинает перекладывать в пакет разную вкуснятину.
–– Бабушка, ты неисправима! – говорит «вьюнош», протягивая через её плечо свою длинную ручищу и выуживая из пакета пирожок. – Я ничего этого не возьму.
–– Ещё как возьмёшь, – не оборачиваясь, говорит мама и как всегда в итоге оказывается права.
Меня зовут за стол как гостью.
–– А чой-то ты при параде? – вдруг замечает это чадо. – Куда в такую рань?
–– Как это «куда»? В аэропорт.
Он откладывает бутерброд.
–– Даже и не мечтай. Ещё чего!
Но за меня неожиданно вступается бабушка. Взъерошив его «копну», она доходчиво и кратко поясняет молодому человеку, как ему – мужчине! – следует относиться к материнским чувствам. И на
ближайшее время этого хватает.
