О докторе я впервые услышал в мае 1738 года; лично в то время мы не пересекались. Мистер Поуп окончил работу над Эпилогом к своим «Сатирам», начинавшимся словами «Не явишься в печати ты по разу в полугод», как раз тогда и уже готовил плоды трудов своих к окончательному изданию. Так получилось, что в один день с ним вышла в свет сатирическая поэма-подражание Ювеналу[40] – под заглавием «Лондон» и именем тогда еще безызвестного Джонсона. Надлежит сказать, сотворила она шуму! Многие джентльмены, славные за свой хороший вкус, заявляли, что се – творение Поэта более великого, нежели сам господин Поуп. И хоть иные недоброжелатели и множили слухи о мелочной завистливости мистера Поупа, тот воздавал виршам своего новоиспеченного соперника немалые хвалы и, узнав от мистера Ричардсона, кто сей поэт, сказал мне, что «господин Джонсон вскорости будет извлечен из подпола[41]».
Мы с доктором не были представлены друг другу до 1763 года, когда нас познакомил в таверне «Митра» господин Джеймс Босуэлл, юный шотландец из прекрасной семьи, человек великой учености при невеликом уме, чьи рифмованные излияния мне приходилось править до толковости в иной час. Доктор Джонсон, каким узрел я его впервые, оказался мужчиной тучным и мучающимся одышкою, вдобавок скверно и неопрятно облаченным. Припоминаю, что носил он завитой власяной парик – не перевязанный сзади лентой, не напудренный, да и явно не по размерам его главы. Его камзол рыжевато-коричневого цвета был изрядно помят и местами не досчитывался пуговиц. Лицо доктора, одутловатое без меры, будто несло на себе печать некой хвори, и его то и дело охватывал тик. О сем физическом изъяне я, впрочем, знал заранее от господина Поупа, потрудившегося навести некоторые справки.
Будучи почти семидесяти трех лет от роду, на целых девятнадцать лет старше доктора Джонсона (я величаю его «доктором», хоть и добился он сего звания двумя годами позднее), я, само собою, ожидал от него почтительного отношения к моим летам – и потому не питал к его фигуре того страха, в коем признавались многие другие. Я напрямую поинтересовался у него, что он думает насчет хвалебного отзыва на его «Словарь» в «Лондонце», издаваемой мною периодической газете, он заметил:
– Добрый сэр, не припоминаю, чтобы читывал ваш листок, да и не особо пекусь я о тех мнениях, коими обзаводится менее сметливая часть общества человеческого.
Зело задетый неучтивостью человека, чья известность заставляла меня добиваться его одобренья, я отважился ответить ему в том же тоне и выказал удивление тем, что сметливый, без сомненья, муж вроде него берется судить ум другого мужа, с чьими произведениями даже не знаком.
– Видите ли, добрый сэр, – ответил на это Джонсон, – мне и не требуется знакомиться с чьими-то писаниями, дабы оценить их поверхностность. Сам автор рьяно выдает ее стремлением помянуть труды свои в первом же обращенном ко мне вопросе!
Так завязалась наша дружба, и впоследствии общались мы с доктором на самые разные темы. Когда, в согласии с ним, подметил я, что подлинность поэм Оссиана для меня довольно сомнительна, господин Джонсон изрек:
– Как же славно, сэр, что поэмам Оссиана не требуется ни ваше сомненье, ни одобренье! С чем согласен весь город – то всяко не великое разоблачение для критика с Граб-стрит[42]. Раз уж на то пошло, можете заявить, будто имеете основания подозревать, что «Потерянный рай» сотворил никакой не Мильтон!
