– Сэр, – ответил я, – вы глубочайше заблуждаетесь. Кто пал вниз – тем просто недостает словесной удали; но дабы скрыть недостачу эту, приписывают они отсутствие успеха самому первому критику, кто дерзнул их разгромить.
И доктор Джонсон, к облегчению моему, со мной всецело согласился.
Никто не прилагал больших усилий, чем доктор Джонсон, к исправлению промахов в чужих стихах. В самом деле, говорят, что в книге бедной слепой старой миссис Уильямс вряд ли сыщется хоть бы и пара строк, которые не принадлежали бы доктору. Однажды Джонсон процитировал мне вирши слуги герцога Лидского, столь позабавившие его, что он выучил их наизусть. Они были посвящены свадьбе герцога и настолько напоминают по качеству работы других, более поздних, олухов, ютящихся под сенью Евтерпы[45], что я не могу удержаться от соблазна привести их здесь:
Я спросил доктора, пытался ли он когда-нибудь понять смысл этого четверостишия; и когда он сказал, что нет, я позабавил его следующей переделкой:
Вышло недурственно, однако Джонсон справедливо заметил:
– Добрый сэр, вы поправили стопы[46] в этих стихах, но, право, не привнесли в них ни остроумия, ни поэтической ценности.
Я с удовольствием продолжил бы рассказ о своем общении с доктором Джонсоном и умами его круга, но я так стар и легкоутомим. Припоминая дела давно минувших дней, я как будто бы плутаю наугад впотьмах; боюсь, я осветил лишь малость случаев, никем прежде не обнародованных. И если же эти мои мемуары будут приняты благосклонно, впоследствии я поведаю и некоторые другие занимательные истории прошедших лет, живым представителем коих остался я один. Еще многое стоит припомнить о Сэмюэле Джонсоне и его достославном клубе, которому был верен я еще много лет после смерти доктора, какую считаю достойной многих скорбей. Помню, как Джона Бергойна, эсквайра и генерала, чьи драматургические и поэтические творения увидели свет уже после его смерти, не допустили в клуб в силу трех голосов против – навеянных, вероятно, его незавидным поражением в Американской войне, под Саратогой. Бедняга Джон! Хотя бы сыну его повезло поболее, и он даже добился титула баронета… но, право слово, как же утомился я, как устал. Я стар, страшно стар, и пора уж мне вздремнуть после обеда.
Следует заметить: то, что автором «Жития» часто указан Тот Самус, в корне неверно. Увы, досадное заблуждение бытует даже среди претендующих на должную образованность личностей – так просветим же их. Автором «Жития» на самом деле является японский монах Какего Тамус. А Тот Самус, в свою очередь, – создатель шедевра «См. источник», в коем все сколько-нибудь значимые тропы и аллюзии греко-римской мысли воплотились в вековечной, кристаллизованной форме. Не могу не отметить восхитительную остроту «Источника» – ведь определенно Тот Самус произвел труд, намного опередивший свое время.
Современные исследования зачастую описывают, якобы ссылаясь на монументальную «Историю Ост-Готов в Италии» фон Хрюндлера, Тота Самуса как романизированного вест-гота из орды Атаульфа, осевшей в Пласенсии[48] приблизительно в 410 году н. э. «Якобы» здесь – ключевое слово, ибо на самом деле и фон Хрюндлер, и вслед за ним Несмышлитт, и даже Луи Отброс твердо и четко определяли уникальную обособленную фигуру Тота Самуса как неподдельного римлянина – во всяком случае, настолько неподдельного, насколько вообще такое возможно в упадочную и ублюдочную эпоху. Право, о Тоте Самусе Гиббон сказал бы то же, что и в свое время – о Боэции: «Он был последний, кого Катон или Тулий признали бы соотечественником своим».
