С тех пор я очень часто виделся с Джонсоном, чаще всего на заседаниях Литературного Клуба, основанного на следующий год доктором вместе с мистером Берком, парламентским оратором, мистером Боклерком, светским джентльменом, мистером Ленгтоном, полисменом и просто благочестивым человеком, сэром Рейнольдсом, широко известным художником, доктором Голдсмитом, прозаиком и поэтом, доктором Ньюджентом, тестем мистера Берка, сэром Джоном Хокинсом, господином Энтони Шамье… ну и, разумеется, самим собой. Мы собирались обыкновенно в семь часов вечера, раз в неделю, в «Голове турка» на Джерард-стрит, Сохо, пока таверна не была продана хозяином, превратившись в частное жилище. Мы после того огорчительного события повадились навещать то «У Принца» на Сэквилль-стрит, то «У Ле Теллье» на Довер-стрит, захаживали в «Парслоу» и в «Дом с соломенной крышей» на Сент-Джеймс-стрит. На тех собраниях мы старательно берегли тепло дружеских связей и спокойствие, выгодно контрастирующие с некоторыми разногласиями и разладами, которые наблюдались в литературе, а также и в нынешней «Ассоциации любительской прессы». Тем замечательнее была наша мирная аура, чем больше среди нас присутствовало господ весьма разнящихся взглядов. Например, я и доктор Джонсон, как и многие другие, были ярыми тори, в то время как господин Берк выступал против американской войны – многие его речи по этому вопросу доступны широкой публике. Наименее мирным же участником общества слыл один из его основателей – сэр Джон Хокинс, сочинивший впоследствии о нас не один очерняющий пасквиль. Сэр Джон, эксцентрик и смутьян по природе, как-то раз дал понять, что категорически не намерен вносить свою лепту в оплату ужина, ибо всецело отказался от вечерних приемов пищи.
Позже он оскорбил мистера Берка, да и в принципе все чаще вел себя так невыносимо, что мы все постарались выказать вящее свое неодобрение; после всеобщего осуждения более не появлялся он на наших собраниях. Однако сэр Хокинс никогда в открытую не ссорился с доктором и был исполнителем его завещания, хотя мистер Босуэлл и другие сомневались в искренности его привязанности.
Другими, более поздними членами клуба были мистер Дэвид Гаррик, актер и давний друг доктора Джонсона, господа Томас и Джозеф Уортоны, доктора Адам Смит и Перси Томас, мистер Эдуард Гиббон, историк, доктор Берни, музыкант, мистер Малоун, критик и мистер Босуэлл[43]. Стоит заметить, что Гаррик добился членства далеко не сразу, ибо доктор, несмотря на свое приметное дружеское великодушие, всегда делал вид, что осуждает сцену и всех, кто с ней связан. У Джонсона была поистине странная привычка говорить за Дэви, когда другие были против него, и спорить с ним, когда другие были за него. Не сомневаюсь, что он искренне любил мистера Гаррика, ведь он никогда не упоминал о нем в таком тоне, что был им позволителен в отношении Фута – отъявленного, несмотря на свой комический гений, грубияна. Мистер Гиббон тоже был обществу не слишком-то симпатичен из-за своих раздражительных насмешливо-покровительственных манер, оскорблявших даже тех из нас, кому больше всего были по нраву его исторические произведения.
А вот мистер Голдсмит, маленький человечек, очень тщеславный во всем, что касалось нарядов, и очень безыскусный в разговорах, был моим особым любимцем – ведь, как и я, не способен был блистать в беседе. Он страшно завидовал доктору Джонсону, но тем не менее любил и уважал его. Я помню, что однажды в нашей компании был иностранец – кажется, немец; пока Голдсмит вещал, он заметил, что доктор готовится что-то сказать. Неосознанно отнесшись к Голдсмиту как к незначительной помехе на пути излияний великого человека, иностранец резко прервал его и навлек на себя голдсмитову длительную немилость криком:
– Тиш-ше! Токтор Тшонсон имеет что-то сказать!
В сей блестящей компании меня терпели больше из-за моего возраста, нежели из-за ума или знаний; в остальном же я не был ровней остальным. Моя дружба со знаменитым месье Вольтером также вызывала досаду со стороны доктора, который был глубоким ортодоксом и повелся о французском философе говорить следующее: “Vir est acerrimi Ingenii et paucarum Literarum”[44].
Мистер Босуэлл, маленький насмешник, знакомец мой с давних пор, обычно устраивал потеху из моих неловких манер и старомодного парика и одеянья. Однажды, слегка захмелев от вина, до коего был охоч, он вздумал экспромтом сочинить на меня стихотворный памфлет – удумав писать его прямо на столешнице; правда, без той помощи, к коей обычно прибегал при создании своих сочинений, допустил досадный грамматический промах.
– Такова кара свыше, – заметил я, – ибо не стоит писать памфлеты на доброго сэра, что правит ваши стихи.
В другой раз Босси (так мы его звали) пожаловался, что в статьях моего «Ежемесячного обозрения» я чрезмерно суров к начинающим авторам; заявил даже, что я нарочно свергаю со склонов Парнаса всякого, кто желает попасть на вершину.
