Потом появился Сезар, потянул Жако за хвост, как за дверной колокольчик, обошел и крепко обнял, большая седая борода защекотала щеку. Забулькало, наливаясь в поданный ему стакан, вино, потом Сид стала таскать его по комнатам и знакомить со всеми. Хлое — массажистка у Сид («Вы не похожи на полицейского»); Фрейдо — преподаватель морского права из Экса («Очень даже похож, разве не все полицейские ходят с хвостами?»); кто-то по имени Жаннин в костюме с томно вздымающимся глубоким декольте; карикатурист в толстых очках по имени Эльф, работы которого появлялись на первой странице «Провансаль»; русский скрипач с козлиной бородкой из городского оркестра, которого звали Иг; тучный документалист Гюстав и его подружка Юта... И так до тех пор, пока Жако не познакомился практически с каждым, кто там был — высокие, Малорослые, молодые, старые, мрачные, игривые, остроумные и красивые, все интересные, интересующиеся, компанейские, улыбающиеся. В конце концов он оказался в углу с врученной Сид тарелкой аппетитных булочек, которые, она знала, Жако любит, и с женщиной по имени Дельфи, журналисткой из Парижа, которая приехала в Марсель поприсутствовать на первом показе своей сестры.
— Она художница, Клодин Эддо, — тараторила пуританка, — по-настоящему талантливая, даже несмотря на то что я ее сестра. Вы должны сходить. Чем больше народу, тем веселее. В субботу вечером в «Тон-Тон». Обещаете?
Спустя несколько часов, словно пыль, смытая ливнем, отошли на задний план мысли об убийце, которого пресса называла Водяным, о ребятах из его группы, Гастале, мадам Боннефуа, находящихся в морге жертвах, об этой противной высокомерной жабе Баске... Это было еще одной причиной, почему Жако любил приходить сюда. В квартире Сид и Сезара у дверей оставляешь не только куртку.
Позже, когда гости разошлись, а Жако получил приглашение остаться на ночь, они втроем уселись на лоджии, решетка которой была увита жимолостью, а на скошенной крыше подмигивали фонарики. Под ними за будто сбегающими вниз крышами домов на маслянисто-черной глади Старого порта дрожали огоньки. Семигранная башенка «Сен-Акколь» и фасад «Отель-де-Вилль» были щедро подсвечены, а уличные фонари Ле-Панье загадочно мерцали на противоположном склоне горы. Где-то позади них, в горах Сен-Бум, пророкотал гром, и через лоджию прошелестел прохладный ветер, заставив всхлипнуть крепления фонарей.
— Я всегда говорила, что она не подходит тебе, — вещала Сид, кутаясь в шаль.
— Ничего такого ты не говорила, Сидне. Ты врунишка. — Сезар сквозь дым сигар взглянул на Жако, словно говоря: «Это то, что получаешь, женившись на женщине типа Сидне, имей в виду. Тебе это уже не грозит, друг мой».
— Ну и что, — фыркнула Сид, — если я этого не говорила. Значит, думала так... всегда. С самого начала.
— Ладно, она ушла. — Жако поведал им об уик-энде, о том, что ему предшествовало. Обо всем, кроме выкидыша.
— Ну и хорошо... — произнесла Сид, осушив свой стакан.
— Сидне! Ну в самом деле! — Сезар повернулся к Жако, помахав ладонью. — Однако она была сексапильной, друг мой. Разве нет? О-о-ля-ля!
Сид игриво шлепнула Сезара по руке, из-за чего колонка пепла с сигары упала ему на колени.
— Как раз для тебя, — проворчала она с притворной злостью.
— И все же это правда, дорогая, — парировал Сезар, стряхивал пепел с вельветовых брюк. — Очень, очень сексуальная женщина.
— Я уже говорила, вы с ней не пара, Дэн. Она была какой-то... голодной...
— Именно, — поддакнул Сезар.
— Я имею в виду, она не относилась к типу домашних женщин. Ей было чем заняться, куда пойти. Ты и сам понимал это.
— Как ты знаешь, друг мой, — Сезар придвинулся к Жако, — женщины не всегда понимают то, что понимаем мы. Они думают сердцем. Мы же...
— ...причинным местом. Можешь не говорить, без тебя все известно, — торжествующе перебила его Сид.
— ...головами, — закончил мысль Сезар.
— Какая разница? — возразила Сид, решив оставить последнее слово за собой.
Так и продолжалось. Жако с удовольствием курил сигару, цедил бренди и принимал участие в шутливой пикировке, забыв про время и про город, в котором живет
Сардэ припарковал фургон «Писин — Пикар» в двух кварталах от дома, на углу аллеи Жобар и рю Мантэн, и выключил зажигание. Жаркое сотрясение металлического скелета прекратилось после того, как он в последний раз неуверенно дернулся. Скрежет коробки передач, визг тормозов, громыхание ящика с инструментами на вздутом полу — все звуки, характерные для движущегося «ситроена», сменились поскрипыванием пружин, которые приноравливались к наклону кузова, и горячим потрескиванием его гофрированных боков. В качестве меры предосторожности Сардэ вывернул передние колеса так, чтобы их тыльная часть упиралась в бордюр тротуара. Ему не хотелось бежать за катящейся под уклон машиной. Во всяком случае, не сегодня вечером. И не у Рука-Блан.
Он посмотрел через лобовое стекло. На другой стороне улицы, метрах в пятидесяти вдоль аллеи на фоне темнеющего синего неба сквозь живую изгородь из гибискусов виднелся угол дома — форштевень белой штукатурки и ржавого цвета черепица.
