Старичок-судья удалился, так же по-доброму глядя прямо перед собой.
Явившийся через несколько часов ожидания вожделенный консул, которого оторвали от любимой возни с рыболовными снастями в личном бассейне, сухо зачитал соотечественнику обвинение и приговор по-русски и, пожелав ему удачи, спешно удалился. Какой срок отмерили за преступление по швейцарским законам, заключенный не понял, потому что, не веря в реальность происходящего, все ждал, что его вот-вот выпустят.
На шею Парнову нацепили табличку, повернули в профиль и анфас, и жующий жвачку флегматичный фотограф запечатлел облик русского для анналов местной полиции. О, это было ужасно! Еще недавно Парнов, сверкая холеной, гладко выбритой физиономией, сиял на разворотах газет и журналов в компании самых известных людей планеты, а теперь его снимают в тюрьме!
— Это не я! — заверил фотографа Парнов.
Тот не ответил, собрал свои причиндалы и исчез.
После фотографа появилась гладкая белобрысая дамочка с обтянутыми форменной одеждой выпуклыми контурами тела и, напевая что-то грустное, принялась деловито снимать отпечатки пальцев. От нее пахло церковью (дамочка в свободное время пела в церковном хоре).
— Понимаете, это не я! — начал было Парнов.
Дамочка весело подмигнула ему, словно говоря: будешь на свободе, встретимся в баре, — собрала свои манатки и исчезла.
После нее появился здоровенный громила из тех, что играют эсэсовцев в военных фильмах. Одна его нижняя челюсть была больше, чем вся голова комиссара полиции.
— Это не я! — теряя надежду на взаимопонимание, пробормотал Парнов. Глупо было ожидать сочувствия от этой машины с нашивками на рукаве.
Осужденного раздели и провели в белую кабинку, отделенную от внешнего мира хлипкой полиэтиленовой занавеской. Стоя босыми ногами на каменном полу, он мелко дрожал. Он думал, что ему предложат переодеться в более соответствующую ситуации одежду, и волновался, куда денут его дорогой костюм, купленный давеча на улице Де-ла-Пе в бутике Пако Рабанна.
Однако полицейский не предложил своему клиенту одеться. Он натянул на правую руку резиновую перчатку, приблизился к заключенному и умелым движением надавил ему на шею так, что тот согнулся пополам. С ужасом Парнов ощутил, как скользкие резиновые пальцы проникают в его тело… Он дернулся было, но полицейский надавил на горло так, что в зобу дыханье сперло. Такого унижения Парнову еще не приходилось выносить!
После всех манипуляций его сунули в камеру, где на относительно комфортабельной кровати нежился угрюмый мордоворот, сизый от обилия наколок.
— Привет, миляга, — дружески поприветствовал он вновь прибывшего. — Косячок принес?
Парнову показалось, что он теряет сознание.
Уголовник, который предложил называть себя Витьком, оказался внимательным слушателем и добрым сокамерником. Он ввел своего нового приятеля в курс дел его новой обители, ознакомил с распорядком дня и даже доверительно сообщил, что хавка ничего себе и даже курить здесь разрешают, а вот спиртное — ни-ни.
— Суки они все тут, — заключил Витек с интонацией прожженного мизантропа, но тут же заверил товарища: — Ничего, Леха, прорвемся!
Леха уныло сидел на краешке кровати и уныло глядел на носки добротных, но некрасивых тюремных ботинок. Небо ему казалось с овчинку.
Витек здесь сидел по темным и, очевидно, очень мокрым делам, о которых говорил неохотно, сбивчивой скороговоркой. Узнав о высоком социальном статусе своего товарища, он лишь недоверчиво хмыкнул, а когда пронюхал, что Парнов тоже идет по-мокрому за убийство любовницы, проникся к нему даже некоторой толикой братской нежности.
— А что у тебя, и фирма своя есть? — с любопытством спросил он, о чем-то туго размышляя.
— Есть, — убитым голосом произнес Парнов и еще тише добавил: — Точнее, была… И причем не одна…
— Ну да! — удивился Витек, и видно было, как колесики в его голове закрутились на пределе своих возможностей. — И бабки в банке тоже? — будто не поверил Витек.
— А то, — с тихой грустью заверил его собеседник.
— Ну ты даешь!
На следующий день на прогулке Парнов заметил, что Витек шепчется в углу с темными личностями явно славянского разлива. При этом они дружно посматривали в его сторону и о чем-то оживленно дискутировали.
Такие переговоры и поглядывания в сторону новичка продолжались несколько дней. Новичок чувствовал себя неуютно, подозревая Витька и его дружков в сговоре с целью поползновения на его личную неприкосновенность.
Наконец таинственные перешептывания на прогулке закончились откровенным разговором.
— Слышь, Леха, дело есть, — подмигнул приятелю Витек и с прямотой идиота спросил: — На свободу хочешь? Домой, к жене?
— Хочу, — с готовностью отозвался Парнов.
— Так вот, — жизнерадостно засмеялся Витек. — Плати пятьсот тыщ, и мы тебя вытащим отсюда.
— Пятьсот новыми? Или старыми?
— Зелеными, — захихикал Витек и с любовью посмотрел на приятеля. — И через два дня ты будешь свободен как сокол!