Все испытывали какое-то физическое недомогание. Хотя церемония длилась менее чем полминуты, казалось, что она заняла значительно больше времени. Сгрудившиеся люди, обливающиеся потом, невероятная жара и спертый воздух в кабине — все это походило на удушливую парильню. Люди чувствовали, как под сорочками и нижним бельем на теле выступали капельки пота и ручейками стекали вниз. Лишь одна Леди Бэрд не замечала духоты. Она была целиком погружена в свои мысли. Самые причудливые идеи приходили ей на ум. «Это все как во сне, — думала она, — все так нереально. Все — просто как персонажи неизвестной нам пьесы. Начинается что-то тяжкое, кошмарное. Что-то нас ждет? Мы вступаем в какой-то чуждый нам новый мир. Все как во сне, — и все же это совсем не сон».
— … и буду… ограждать и защищать конституцию Соединенных Штатов, — едва слышным голосом повторял за судьей супруг Леди Бэрд.
Это были последние слова, отпечатанные на карточке в руках у судьи. По конституции большего и не требовалось. Но у Сары Хьюз было ощущение, словно чего-то не хватает. Повинуясь импульсу, она добавила от себя:
— И да поможет мне бог.
— И да поможет мне бог, — медленно повторил за ней Джонсон, следя из-под полуопущенных век за выражением ее глаз.
Заключительные слова президента едва не потонули в реве мотора. Джим Суиндал прыжком пересек радиорубку, пристегнул на себе ремни и снова включил двигатель № 3.
Президент обнял свою супругу и Жаклин Кеннеди. Леди Бэрд — ее глаза были полны слез — подошла вплотную к Жаклин и сильно сжала ее руку.
— Ну, а теперь присядьте здесь, милая, — сказала она овдовевшей первой леди и повела ее к креслу, которое только что освободил Стафтон.
Сара Хьюз обняла Джонсона и прерывающимся голосом сказала:
— Мы все с вами.
Ей надо было спешить с поздравлением, так как самолет должен был подняться в воздух буквально через несколько секунд. Моторы Суиндала взревели, и, опускаясь в президентское кресло, Джонсон бросил Лему Джонсу:
— В путь!
Три посетителя — Сара Хьюз, начальник полиции Карри и Стафтон — едва успели сбежать вниз по трапу, который уже начал отъезжать от самолета.
В Далласе часы показывали 14.47, когда Суиндал оторвал стотонную массу самолета 26000 от закрашенной поперечными желтыми полосами взлетной дорожки бетонного поля Лав Филд. В салоне самолета Джонсон с удовлетворением заметил:
— Вот мы и летим. — Затем вызвал Джо Айреса и приказал подать чашку бульона. Леди Бэрд попросила принести галеты.
Жаклин Кеннеди встала.
— Прошу извинить меня, — вежливо произнесла она. Ей не хотелось обижать чету Джонсон, но в голове у нее все время мелькала мысль: «Я не останусь здесь. Я вернусь туда».
Пройдя стремительным шагом по коридору в хвостовую часть самолета, она увидела стоявших у гроба Кена, Лэрри, Дэйва и Годфри. Жаклин села напротив в одно из двух кресел по другую сторону прохода. Кен сел рядом с ней. Глаза их встретились, и Жаклин внезапно разрыдалась. Обильные слезы душили ее, и она долгое время не могла произнести ни слова. Наконец ей удалось справиться со своим голосом, и она заговорила так, словно это было еще 12. 30, когда удар только что обрушился на нее.
— Это свершилось, — сказала она.
— Это свершилось, — безжизненным голосом повторил ее слова О’Доннел.
— Ах, Кении, — воскликнула она сквозь слезы, — что же теперь будет?
— Знаете, что я вам скажу, Джекки, — ответил Кенн, — теперь мне на все наплевать.
Глубоко вздохнув, она сказала:
— О да, вы правы, вы совершенно правы. Ничто уже не имеет значения, кроме этой потери.
В хвостовом отделении, где стоял гроб, было очень, мало свободного места. Пожалуй, эта масть самолета была самой тесной. Однако все сотрудники Кеннеди стремились втиснуться в это пространство. Это было физически невозможно. Здесь просто не хватало места для всех. Поэтому к гробу Кеннеди началось настоящее паломничество. Возвращаясь оттуда, каждый медленно проходил мимо президентского кресла, в котором теперь восседал президент Линдон Джонсон.
Тем временем далласская газета «Морнинг ньюс», к ужасу ее руководителей и сотрудников, стала объектом стихийно хлынувших беспрецедентных оскорблений. Крупные рекламодатели из других штатов аннулировали свои контракты, местные читатели отказывались от подписки. Развертывалась длинная цепь последовательно наслаивавшихся обвинений: техасцы обвиняли Даллас, американцы — Техас, весь мир обвинял Соединенные Штаты. Однако не все звенья цели были одинаковы по значению. Некоторые люди и даже население целых городов занялись копанием в собственных душах. Редактор издающейся в Остине (Техас) газеты «Америкен» писал:
«Злодейское убийство, оборвавшее жизнь Джона Кеннеди, было подготовлено ненавистью и фанатизмом, гнилым духом самодовольства, придающим проповедникам этого фанатизма и ненависти вид респектабельности, равно как и нашей упрямой уверенностью в собственной непогрешимости, когда мы навешиваем ярлыки изменников или простофиль на тех, кто не согласен с нами».
