Червь скептицизма уже подточил душу Абрамова, подорвал его некогда бескомпромиссное мировоззрение, но внутренняя перестройка не проходит быстро. Абрамов искренне считал себя в сто раз порядочнее и честнее, чем все замешанные в деле Фурмана лица, вместе взятые. Светлана Абызова была единственным исключением из порочного круга. Она курила, пила водку, при законном муже имела любовника, ну и что с того? Она даже не пыталась изобразить из себя высоконравственную, порядочную женщину, соответствующую советским идеалам. Она была сама собой: порочной и оттого безумно привлекательной. Падший ангел навсегда останется ангелом и никогда не превратится в обычного человека.
Мимо Абрамова прошли парень с девушкой. И он, и она в модных джинсах, у обоих волосы до плеч – со спины не поймешь, кто из них парень, а кто – девушка. По стечению обстоятельств шли они в направлении, противоположном тому, куда показывал плакатный Ленин. Девушка смеялась, парень шутил. Они, как и Абызова, жили своей жизнью и были счастливы, что идут туда, куда хотят.
Абрамову вспомнилось, как под его окном прошлым летом молодежь распевала неприличные песни под гитару. Из глубин подсознания выплыл куплет:
Иван поднялся с лавочки, посмотрел на плакат, потом на влюбленную парочку и пошел к телефону-автомату.
– Ты, Аркашенька, оказывается, сволочь, каких свет не видывал! – сказала Абызова. – Надо же таким подлецом быть: маму из дома выгнал.
– Но-но! Потише, тетя! – осадил ее Аркадий Абрамов. – Мой брат еще не таких гадостей про меня наговорит. Я для него антисоциальный элемент, хапуга и барахольщик, а ты-то давно святой стала?
– Еще не стала, – улыбнулась Абызова.
– Чую, без колдовства не обошлось! По меркам моего братца, ты проститутка и алкоголичка, во всех отношениях падшая женщина, а он с тобой семейными секретами делится, о наболевшем рассказывает. Странно это, ей-богу, странно!
– Твой брат нуждается в сострадании и обычном человеческом участии, только и всего.
– Ах вот как! Он, значит, хороший, а я – злодей? Мой брат в чужом глазу соринку видит, а в своем – бревно не замечает. Я после смерти отца по своей инициативе взял мать на содержание, а он от своих сыновних обязанностей постоянно отлынивает, трешку мамочке в базарный день на конфетки не даст. Что за отношение к матери? Отцы у нас разные, но мать-то одна! Мог бы позаботиться о старушке, материально помочь ей, но он и не думает кошелек открывать! У Вани, видишь ли, своя семья, двое детей, ему на маму деньги тратить никак нельзя. Он только по хозяйству иногда помогает ей. Весной поле картошкой вместе с нами засадит, осенью поможет выкопать и две трети урожая себе в погреб увезет. Вот так помощь, вот так благодетель! Знаешь, как он картошку делит? Нас, говорит, четверо, а вас – двое. Значит, две трети урожая моих. Нас двое – это я и мать, а их четверо – это все его семейство, включая маленькую дочь. Скажи, такая дележка – это справедливо? Лето, жара, картошку полоть надо. Ване некогда матери помогать, у него работа день и ночь. Жена его с детьми сидит, мать больная. Кто остается? Аркаша.
– Неужели ты один весь огород обрабатываешь? – не поверила Абызова.
– На фиг надо! – фыркнул Аркадий. – За бутылку водки пару местных алкашей найму, они за полдня в две тяпки весь огород обработают так, что любо-дорого посмотреть.
