— Я, конечно, не разбираюсь в юридических тонкостях, — осторожно начал он, — однако работаю на этой должности уже не первый год и успел навидаться всякого. С юридической точки зрения у вас есть все основания для борьбы. Вас-то ведь расследование полностью очистило от любых подозрений. С юридической точки зрения вы были замужем за мужчиной, который с юридической точки зрения умер и при этом выплачивал — возможно, с юридической точки зрения не вполне честно — взносы по пенсионному плану. Однако…
Он замялся, и в его взгляде Хиллари прочла мольбу о пощаде, просьбу не заставлять его произносить это вслух.
Она мрачно кивнула.
— Однако, — с нажимом повторила она, — сотрудник, который поднимет эту бучу, вряд ли может рассчитывать на повышение в случае, если таковая возможность вдруг представится.
Пожилой полицейский заметно расслабился. С человеком, у которого не осталось иллюзий, всегда проще. Юность и невинность — вот что способно разбить любое сердце.
Хиллари тоже не нуждалась в разъяснениях. Она прекрасно знала, как устроен мир. С юридической, с моральной, с социальной точки зрения она имела полное право восстать против крючкотворства, против решения, которое, по сути, сводилось к старому доброму пинку под зад. Никто бы не стал с ней спорить, никто — ну, почти никто — не стал бы за это винить. По крайней мере, рядовые полицейские и сержанты — не стали бы.
Иное дело начальство. Начальство не любит, когда поднимают шум. И память у начальников долгая. Как у слонов, черт бы их побрал.
А если слухи верны, и суперинтендант Донливи уже одной ногой ушел на повышение, то на его место сядет Мэл, а место главного инспектора окажется вакантным.
А ее стаж, опыт и репутация вполне позволяют ей потягаться за эту должность.
Если только…
Интересно, в курсе ли всего этого те «верхи», которые разбирались с пенсией Ронни? Паранойя? — но что-то подсказывало ей, что это вполне возможно. Какая-то маленькая птичка обронила словечко где надо.
Как практически все представители рода человеческого, Хиллари терпеть не могла проигрывать. А тем более — проигрывать большой безликой корпорации. Для этих типов жалкая пенсия Ронни — капля в море. И как тут не злиться, когда их «мелочь» для нее означала возможность выбраться наконец с лодки и снова переехать в нормальное жилье.
Но если она этого добьется, то навсегда останется инспектором. Впрочем, если вдуматься, что в этом плохого? Чем выше ты забираешься, тем меньше у тебя настоящей работы и тем больше возни с бумагами. А Хиллари любила расследовать преступления.
Так что остаться инспектором будет не так уж плохо.
Но если она не смолчит и превратится в источник неприятностей, в конце концов ее могут и вовсе выставить из уголовной полиции, если, конечно, у кого-то хватит мстительности. А оказаться в пятьдесят лет уличной регулировщицей — так себе перспектива.
Ладно, это, наверное, уже все-таки паранойя. Но если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят, так ведь?
Хиллари чуть не расхохоталась вслух.
Ну все одно к одному! Сначала эти психи за права животных тянут руки к ее дому, теперь своя же контора норовит стянуть у нее пенсию.
Ну, допустим, пенсия не ее, да, но все равно.
До этого дня она ведь даже и не вспоминала об этой самой пенсии. А если такая мысль и приходила ей на ум, то во рту сразу становилось кисло. С покойным, практически бывшим и совершенно неоплакиваемым мужем она не хотела иметь ничего общего. Ни денег, ни паршивой репутации — ничего.
И вот, пожалуйста, исполнилось желание, ничего она от Ронни не получит, так что же она крутит носом, как девственница, у которой первый секс не задался?
Все просто: когда сама решаешь придерживаться высоких моральных принципов — это одно, а когда тебя к этим принципам подпихивают шестом, как баржу, — это уже совсем другое.
— Понимаю, — сказала она наконец, и собеседник отвел взгляд, чтобы скрыть стыд. Пусть он сочувствует ей — что толку Хиллари от его сочувствия. Да пусть хоть весь участок в полном составе пустит слезу, это все равно не поможет, если она поднимет шум.
Черт, а ведь эти деньги здорово облегчили бы ей жизнь. Она их честно заработала. Столько лет она терпела Ронни, мать его, Грина — это ли не справедливая плата? Будь у нее эти деньги, она могла бы снять квартиру. И навсегда распрощаться с «Мёллерном», с аккумулятором, который вечно нужно заряжать, с водяными баками, которые вечно нужно наполнять, с низкими потолками, каютой — кошмаром клаустрофоба, узкими кроватями, тесными коридорами, тесным всем.
Она могла бы вновь зажить в доме, где пол не ходит под ногами, готовить на плите, которая не уползает со стола… открывать нормальное окно и смотреть на мир с высоты второго этажа…
Она встала и торопливо шагнула к двери. Боялась разрыдаться.
Поднявшись наверх, она укрылась в женском туалете и кисло посмотрела на свое отражение в зеркале.
Ну что, что мешает ей забрать грязные денежки Ронни и уехать на Багамы?
