Ели мы недолго, потом, не торопясь, постояли на улице, покурили, и, вздохнув, пошли к авто-бусу. Как видно, капитан оттягивал насколько возможно необходимость ехать к дому на Василь-евском острове. Если честно, я тоже никак туда не хотел. Но отказываться было и поздно, и не-удобно. Так мы и ехали, молча и медленно.
4.
О том, как прошли похороны, я ничего рассказывать не буду. Зачем? Похороны всегда похоро-ны. А уж когда в могилу опускают молодого парня, непонятно где и за что убитого…
Пока ехали обратно, капитан все поскрипывал зубами и кашлял.
На поминках пили водку, слушали рассказы о том, каким был Миша в детстве, как учился, как играл, как бегал по улицам и любил футбол. С фотографии в черной рамке на нас смотрел моло-дой, улыбающийся жизнерадостный парень, еще не знавший ни армейских щей, ни казарменного быта. Было странно представить, что это именно его мы сегодня опускали в могилу и бросали на него землю, со стуком ударявшуюся о запаянный ящик.
Капитан давно уже позвонил в часть, доложил о выполнении приказа, отправил автобус с сол-датами, но мы все никак не могли встать и, раскланявшись, выйти за дверь.
Ксения Львовна сидела рядом со мной, гладила мне руку и молчала. Потом, наконец, она вздохнула, подняла голову и обратилась к сыну:
– Саша, проводи ребят. Что им тут сидеть с нами? Устали, наверное. Иди. Я посижу одна. Иди-иди, – добавила она, в ответ на нерешительный протест Александра Михайловича и даже встала, собрав пустые стаканы и пару тарелок, чтобы отнести их на кухню.
– Нет-нет, мама, ты ничего не убирай. Не надо. Мы с Зиночкой все сделаем сами. Ты ляг, поле-жи. А я быстро приду, быстро.
Александр Михайлович засуетился, засобирался, видимо, радуясь возможности и поводу выйти из дома. Та, кого он назвал Зиночка, его жена и мать похороненного Михаила, не проронившая за весь день ни слова, ничего не сказала и сейчас. Она сидела за столом, черная и прямая, ни на кого не глядя и ни к кому не обращаясь.
– Вот так и молчит, уже неделю. Ни слова, ни слезинки, как камень. Господи, не переживет она этого, не переживет, – тяжело вздыхал, спускаясь с нами по лестнице, глава семейства.
Мы молчали. Да от нас никто ничего и не ждал. Вышли, покурили, стоя у подъезда, и, про-стившись, ушли.
До квартиры капитана Скворцова добрались уже совсем ночью. Хорошо, что еще работало мет-ро и с Васильевского острова на Литейный нам не надо было добираться автобусом. Впрочем, может это и не очень далеко, кто их знает. Мне дорога показалась долгой.
Квартирка оказалась обычной однокомнатной клетушкой. Скворцов с женой снимали ее у ка-ких-то хозяев. Ему это не очень нравилось, до Пушкина, где базировалась часть, добираться неудобно, но жена нашла работу неподалеку, и пришлось, скрепя сердце, согласиться. По дороге Леонид много рассказывал о части, о людях, о солдатах, вспоминал какие-то истории, иногда даже веселые. Водка сделала свое дело, и бессмысленность похорон девятнадцатилетнего мальчишки как-то сгладилась.
Я все больше молчал. Не хотелось рассказывать о себе, об отце, о матери.
Дома, наконец, разувшись, мы уселись на табуретках на кухне и поставили чайник. Собственно, ни есть, ни пить не хотелось, но вроде бы так положено – завершить день чашкой крепкого чая.
Уже совсем заполночь, лежа после душа на мягком диване, я решил задать капитану вопрос, который мучил меня весь день:
– Леонид, смерть Михаила, это больше случайность, или неизбежность? В смысле, чего в Аф-гане больше – смертей, или побед?
– Какие, к черту, победы? Душманы злые, как черти, и хитрые. Он тебе днем друг, чай с тобой пьет, а ночью тебя же и прирежет. Особенно по первости жутко было – непривычные все, не обу-ченные. Сколько ребят полегло по глупости!
– А Михаил, тоже по глупости?
– Я не знаю. Но вполне может быть. А может, в бою. Только и бой там странный: тебя душман видит, а ты его – нет. И потом, они дома, а мы – черт те где! Так что никаких побед там быть не может. А ребят жалко. – Леонид замолчал и больше не проронил ни слова.
Да я и не спрашивал ни о чем. Лежал с открытыми глазами и думал, что через год и мне пред-стоит надеть военную форму. И меня могут послать с «интернациональным долгом» куда-нибудь в горы. Зачем? И что, собственно, дает право находящимся у власти распоряжаться людьми? Уби-вать? Посылать на смерть?
Отец рассказывал мне об армии с гордостью. Но его никуда не посылали с оружием. Просидел тихо-мирно где-то под Читой, чистил автомат, шагал строевым да копал картошку. Я хотел спро-сить капитана – как это, посылать солдат на смерть, но он уже спал.
Почему-то я был уверен, что сегодняшние встречи, и со старухой, живущей под портретом Ста-лина и смертельно его боящейся, и с Михаилом, лежащим в могиле, не были случайными. Вернее, не так. Эти встречи тоже связаны с моими родителями. Но только как, каким образом?
