Да, она была права в своих догадках: ни на старую дружбу, ни на тайный роман это не похоже. Что же тогда? И надо ли говорить Андрею? Подумав, решила повременить. Мало ли… У них и так не все ладно, а тут еще она со своими догадками.
Потом ее вскоре положили «на сохранение», потом были роды, тяжелые и сложные, после них она долго лежала в больнице, Дмитрий весь извелся, бегал по три раза в день, приносил то цветы, их не принимали, то яблоки, то молоко с кефиром, то еще что-то. Андрей не приходил ни разу. И, как ни странно, ей от этого было только легче: «Значит, – думала она, – у них все успокоилось и Андрей боится новых подозрений. Ну и ладно».
Как она и ждала, родился сын. Малыш был крепким, голосистым, требовательно крутил голо-вой, когда его приносили туго запеленатого кормить. Она смотрела на него и удивлялась. Это был вылитый Дмитрий, его нос, его подбородок, чуть скошенный набок, даже губы ей казались его. Было странно и непривычно видеть копию мужа в этом крохотном и беззащитном существе.
В больнице Катерину продержали чуть не месяц, а потом сказали, что рожать ей больше нельзя, да и вряд ли получится что. Что надо беречься, бояться холода, не поднимать тяжестей. Она пла-кала, Дмитрий, и так порядком напуганный, утешал, говоря, что он и не хотел много детей, что им вполне хватит сына, он уже и имя ему придумал – Алешка, но Катерина не согласилась, и они до-говорились назвать малыша Володей. В честь деда, да и вообще ей нравилось, что сына будут звать Вова, Володя, Владимир. Мечту о дочке пришлось забыть.
А в жизни Андрея, как оказалось, и в самом деле произошли изменения. Мария ушла из дома. Она поселилась у матери, воспользовавшись удобным поводом – та заболела и ей нужен был уход. Домой приходила не часто, раза два в неделю, гладила сына по голове, вздыхала и быстро уходи-ла.
Андрей переехал к матери. Александра Константиновна готовила, убиралась, кормила их с Костиком и обстирывала, читала внуку на ночь сказки, показывала буквы. Андрею она ничего не говорила, Марию не осуждала, вообще о ней никак не отзывалась. Когда та приходила, бабушка удалялась на кухню и плотно закрывала дверь. Не привечала и Катерину.
Первый раз, вскоре после выхода из больницы, Катя пришла показать сына. Александра Кон-стантиновна, сухо, поджав губы, поздоровалась, поздравила и закрыла дверь. Больше Катя не при-ходила.
А еще через год Мария уехала. Она ничего не объясняла, ничего не требовала, просто появи-лась однажды уже вечером, когда Андрей пришел с работы и, поужинав, занимался с сыном, по-просила свекровь никуда не уходить и сказала, что наутро уезжает. Что адрес свой пришлет и, ес-ли Андрею будет нужен развод, все подпишет, но сама у них в доме более не появится.
Свекровь только пожала плечами: «Как хочешь», а Андрей все пытался что-то спрашивать, что-то объяснять, он даже стукнул кулаком по столу, от чего Костик заплакал. Мария резко поднялась и ушла.
Утром Андрей был на вокзале. Он не хотел, чтобы его видели, встал за облезлую колонну, но Мария остановилась как раз рядом, протянула руку: «Прощай», взяла небольшую дамскую сумоч-ку, стоявшую у ног и пошла к вагону.
Андрей дождался, когда поезд тронется, нашел глазами ее лицо в вагонном окне. Ему показа-лось, что она плачет. Именно тогда Андрею пришла в голову мысль, что вряд ли они увидятся.
3.
В ту ночь, когда я сидел дома, пытаясь понять, куда же мог уйти отец, в мои руки попал семей-ный альбом с фотографиями.
Я перебирал тогда снимки и пребывал в каком-то странном состоянии, словно все это сон. Только нужно было разобраться в том, что именно являлось сном – я, сидящий на полу с рассы-павшимися карточками в руках, или я, бегущий за улетающим воздушным шариком на берегу ка-кой-то реки. На мне были розовые штаны с большими синими заплатками и желтая рубашка, большая, размера на два больше, чем нужно, застегнутая на все пуговицы и надутая как парус. В глазах застыл страх, перемешанный с восторгом. Шарик, который только что был в руках, улетал к самому солнцу, и не было никакой возможности догнать его, остановить, взять снова в руки. А отец сидел за моей спиной, под деревом, со стаканом в руках, и смеялся.
На обратной стороне карточки была запись:
«Андрюха! Не упусти свой шарик! Не поймаешь. Жорик».
Кто такой был этот Жорик, я не знал. Так же, как и то, когда это было. Ну, тут попробуем вы-числить. Судя по всему, мне не больше трех лет. Сейчас – семнадцать. Значит, не меньше четыр-надцати лет назад. То есть год 68-ой, в крайнем случае, весна или лето 69-го. Ну и что? Что это дает? А ничего.
Нет, стоп, подожди. Тогда мама еще жила с нами. Да, она уехала в 72-ом. Потом, лет через пять, внезапно умерла.
На похороны меня отец не взял. Хотя сам поехал.
Подожди, а когда это было? В каком году? В семьдесят седьмом? Да, похоже. Значит, мне было двенадцать. Почему же я остался дома? Все-таки мать. Попрощаться было нужно, проводить, так сказать, в последний путь. Нет, не помню.
Да и что мне сегодня от этого? Остался дома, потому что так решил отец.
