В отчаянии я села прямо на пол рядом со стопкой бумаг, которые пересмотрела одну за другой. И все без толку. Хотя встречались черновики стихотворений Нины Николаевны и отдельные, любопытные записи, сделанные её пером, вроде: «Голубое — детство, юность… Здесь учат доброте, сочувствию и проч. Выход в «большую жизнь», где пахнет бесстыдством, где надо рвать кусок у другого, чтобы «взойти на высоту»… Извечная проблема… Горько!»
Я уже оглядела тут, в комнате, все углы, пооткрывала все шкафы, шарила на полках, переворачивала кверху дном все старые чашки, стаканы, кувшинчики. Даже матрас перевернула на кровати, даже за обвисшие обои заглянула.
Но — нет! Того, что нужно до зарезу, нет как нет! Хоть плачь!
Однако вот один из секретов жизни: если ты чего-то очень-преочень хочешь, если ты делаешь все от тебя возможное, чтобы добиться этого самого «чего-то» — тебе непременно кто-то там, в поднебесье, посочувствует и укажет путь к цели.
… Разочарованная, раздосадованная неудачей, я побрела на кухню, где из плохо завернутого крана капала в раковину вода, поискала глазами мыло и увидела розовый плоский кусок в желтой мыльнице на подоконнике. Взяла его и вдруг… вдруг… краем глаза поймала… и чуть не завопила от радости. Там, на подоконнике, в уголке, под сеткой паутины, лежали кусочки цветной мозаики! И какая же я была дура, что обошла кухню, что решила начинать поиски с комнаты!
Вот так оно бывает: нисходит на тебя благодать мгновенного озарения, догадки-разгадки через внезапно замеченную пустяковину…
До мытья ли тут! Я сунула кусок мыла обратно в мыльницу и вылетела на крыльцо, прямо в солнечный свет, и заорала:
— Дарья! Я знаю! Знаю! Открывай сарай! Ну этот, где твой брат работает! Скорее! Скорее!
Дарья кинулась за ключами. Я первой ворвалась внутрь этого самого убогонького хозблока-сарая и, уже не медля, — к памятнику из цемента, который лежал навзничь. Но не для того, чтобы разглядывать незаконченную мозаичную кисть рябины, а для того, чтобы жадно схватить мятую бумажонку с кусочками от разбитых голубых, красных, оранжевых плиток.
Схватила, высыпала с листка все эти штучки и впилась глазами в рукописный текст, в тот самый текст, который в тот раз пробежала небрежно, наспех…
Нина Николаевна писала и правила, подбирая более удачные, более емкие по смыслу слова после заголовка «В постели с…» И получалось у неё в коечном счете вот что: «Не могу молчать, господа-товарищи! Ибо надо, необходимо воздать хвалу всем известной, стародавней «Комсомолке». Почему? Да потому, что она переплюнула саму себя и стала такой исключительно смелой — только держись! Кто-то её, говорят, прикупил из «денежных мешков»? возможно, у него проблемы с сексом, а тут ему несет Света Кузина…»
Или я ошибаюсь? И мне все это только снится?
Вытаскиваю из сумки газетный листок со статьей В. С. Михайлова… Все правильно! Все слово в слово! Элементарно, Ватсон!
Остается предположить, что покойной Нине Николаевне пришло в голову странноватое желание: переписать от руки текст газетной статьи известного писателя… Причем слово в слово…
Но если эта версия не выдерживает никакой критики, выходит, что…
Выходит то самое, невероятное, неправдоподобное… Хочется орать на весь белый свет: «Граждане-господа-товарищи! Что я узнала! Что узнала! Дарья! Слышишь?»
Однако — нельзя, опрометчиво. Надо сохранять спокойствие и рассудительность. Уж слишком чудовищно это мое открытие… И Дарья в данном случае прежде всего свидетель, а уж потом моя подруга.
И я повела себя так умненько, что стала неинтересной Дарье. Она ушла в дом, вынесла оттуда кусок хлеба и принялась кормить с руки приблудного пса.
Подошла к ним, спросила:
— Твоя мать всегда сначала писала от руки, а потом печатала?
— Всегда. Она говорила, что машинка — холодный механизм, а ей нравится ощущать перо в руке. И потом, это же поэтесса… Ей где угодно могли прийти в голову образы, рифмы. Она записывала все это и карандашом, и фломастером, и даже губной помадой. На столе, в ванной, в лодке, под кустом, в электричке — где придется… А на машинке уже начисто…
— Дарья, — сказала я. — Если ты уже покормила бомжика и если ты не считаешь меня полоумной — помоги мне сдвинуть с места памятник… Одна не осилю.
— Какой памятник? — моя подруга поглядела на меня снизу вверх с серьезной озабоченностью.
— Да тот, что твой брат Виктор делал — не доделал. Он, небось, жутко тяжелый, одной не справиться… Надо его поднять.
— Зачем? — Дарья выпрямилась и уж точно теперь смотрела на меня как на полоумную.
— Не боись! Для дела. Сама же говорила, что твой Виктор неряха и шалопай, хоть и художник. Надеюсь обнаружить под памятником кое-какие листки черновика Нины Николаевны…
— Ну давай, — сказала Дарья. — Только учти, мне сильно напрягаться нельзя, зуб взвоет…
— А мы быстренько, раз и… — успокоила я её.
— Ну надо же! — подивилась моя подружка, когда мы в едином порыве приподняли цементную плиту…
