Что же я выявила, влезши по уши в произведения разных жанров, принадлежащие В. С. Михайлову, и в литературоведческие размышления о нем?
Мне и прежде доводилось читать какие-то его романы. Но сказать, что они меня впечатлили, — не могла. Владимир Сергеевич принадлежал, все-таки, давнему времени с его особыми привычками, привязанностями, предрассудками…
Я никак не могла всерьез наслаждаться таким, к примеру, описанием прославленного В. С. Михайлова: «Далеко на север тянется трасса магистрального газопровода. Великолепные стальные трубы прочно уложены в землю, в бурые торфяники. Протащены дюкеры через водные преграды. Но Степан Радуницын знает: впереди ещё много трудных переходов. Нельзя, ни в коем случае нельзя рассчитывать на легкую жизнь».
Мне показалось, что лучше всего Владимиру Сергеевичу удавались комедии и детские стихи.
Литературоведы же дружно хвалили писателя «за актуальность тематики, близость к жизни, яркость характеров, любовь к родной природе…»
Однако какого-то особого, за душу хватающего откровения я для себя в его творениях не обнаружила. Мне было даже странновато, что толстые тома сочинений этого человека кем-то прочитываются от и до…
И тем не менее — лауреат всяческих премий, многолетний секретарь Союза писателей, председатель разных важных общественных организаций, чьи книги при советской власти издавались-переиздавались миллионными тиражами, о них писались не только статьи, но и диссертации, научные исследования…
Конечно, я порченая. Слишком рано мне на стол бросил Чехова, Льва Толстого, Ивана Бунина мой отец… Да ещё любила я Андрея Платонова. За то любила за что его особо ретивые литературоведы били и колошматили, уязвляя тем, что он будто бы не по праву, зря уделял в своих произведениях много места нищим, малым детям, обездоленным, скитальцам, которые не находят себе места в жизни. Что жалостливое отношение к этим персонажам придает многим его рассказам ущербный колорит. А у В. С. Михайлова все герои действуют бодро, лихачат, борются без больших потерь для тела и души, а в конце непременно побеждают. Потому что, мол, живут в общем нормально, в стране, где так или иначе царит справедливость и так или иначе находится большой начальник, который явится в срок и уладит все как надо.
Что мне действительно понравилось у В. С. Михайлова — это его первые военные рассказы о быте фронтовых газетчиков. Чувствовалось, товарищ описывал не чужую шкурку, повешенную на крючок где-то там, за чертой видимости, а свою собственную, живую, кровоточащую…
Ну в общем статью я написала. Разумеется, похвальную. И заголовок дала соответствующий: «Чуткое сердце художника».
Сложила листки в папочку с кнопочкой, отнесла в редакцию и сказала ответсекретарю, который немножко любил меня, а я немножко его, за то, что с одного курса и все такое:
— Если ты, Федюша, не поставишь это мое очередное гениальное творение сразу в номер…
— Татьяночка, солнышко мое, о чем речь? Бу сделано! Речь премьера уберу ради! Премьеров много, а ты у нас одна такая!
— И ещё заметулю принесу завтра, — пригрозила вдруг. — Тоже, Федюша, найди дырочку…
И принесла под названием: «Мы стали черствее?» О том, как тяжело нынче живется старым больным людям, в том числе и писателям, как часто они видят выход в выпивке. И как, увы, много нынче суррогатной водки. Вот и травятся, бедолаги… Вот так и случилось, что за неполные полгода в Союзе писателей умерли такие-то и такие-то… Впрочем, полностью давать инициалы не стала, а лишь начальные буквы: П., Ш…
То есть я, плавающая в тине догадок, домыслов, жестоких предположений, касающихся пяти трупов, как-то привязанных друг к другу, делаю вид, будто никаких для меня сомнений в обыденности произошедших криминальных событий нет. Я страхую себя этой статьей. Я увожу чье-то, несомненно, пристальное внимание за собой, вбок, в сторону. Я как бы говорю: «Видите, я написала статьи, как обещала… Насобирала материал и написала. А вы-то, было, решили, что у меня какая-то особая, хитренькая цель была, когда ходила, расспрашивала?»
Подстраховалась, так сказать, навела тень на плетень… Зато теперь я имела возможность, предлог ещё раз встретиться с теми, с кем хочу и надо. Например, с последней женой-вдовой В. С. Михайлова Ириной Аксельрод. И со второй, Клавдией Ивановной, зорко стоящей на страже чести и достоинства как беглого мужа, так и его потомков…
Федюня слово сдержал. Два моих материала дал подряд.
И вот я держу в руках стопку свежих, ещё даже как бы дымящихся газет…
Теперь мне надо позвонить Софье Марковне, как она там, успела уехать в Америку?
Звоню. Долго никто не подходит. Наконец женский голос сердито?:
— Какая Софья Марковна? Да их уже нету! Уехамши!
Начало неплохое. Теперь мне следует позвонить полубезумной Наталье Ильиничне.
Для того, что я, жестокосердечная, задумала, лучше, если бы она тоже уехала в Америку. Но она на месте и сама взяла трубку:
