— Ура! — не утерпела я и издала победный крик, потому что под этой тяжелой плитой действительно лежали листки бумаги, исписанные крупным почерком Нины Николаевны, поддела их мыском босоножки и отшаркнула в сторону.
Плиту мы уронили тотчас и с таким грохотом, что сарай задрожал и стекла зазвенели.
Теперь я держала в руках всю статью-обличение «В постели с…»
— И что дальше? — спросила меня добросовестная подружка, поглаживая ладонью, видно, занывший зуб.
— А дальше, моя самоотверженная, я хотела бы от всего сердца обнять и расцеловать твоего братца-бродягу.
— За что же это?
— Именно за то, что он неряха и шелапут.
— С каких это тебе пор стали нравиться такие бестолковые?
— С текущей минуты! Но безумно!
— Пояснишь хоть?
— Потом, потом. Читай прессу.
Из этого сарая я, вроде, выжала все. Но не уходилось чего-то. Глаза шарили по стенам, потолку, подоконнику. Руки перебирали полувыжатые и вовсе пустые тюбики с масляной краской, что лежали в коробках…
И не зря, не зря. В запыленной картонке из-под ботинок, валявшейся под раскладушкой, я нашла несколько магнитофонных кассет. На каждой — белая полоска и недописанное слово Высоц… То есть, ясно — «Высоцкий».
Всего таких кассет было пять. Что-то подсказало мне: «Забери. Вдруг пригодятся».
— Дарья, — сказала я, — не возражаешь, если я украду эти кассеты у Виктора? На время… Давно Володю не слушала…
— Конечно, бери.
— Не ценишь ты своего брата! А надо бы! — посоветовала, складывая кассеты в сумку. — Кто любит Высоцкого, тот не может быть плохим человеком, а только очень-очень хорошим.
— Этот «очень хороший» сколько гитар погубил! Вон в углу обломки… не сдавалась Дарья. — «Случайно наступил». Ну как можно случайно наступить на гитару? А другую как нарочно ставил у батареи, расклеилась…
— Дарья, — твердо сказала я. — не выйдет. Отметаю все поклепы! Мне очень и очень нравится Виктор. Он — умница! Он — чудо!
— Нравился бы, ты бы заметила, как он смотрел на тебя, когда тебе было шестнадцать…
— Зря я так! Ошибка молодости! Вот как девушки упускают свое счастье.
Я расслабилась и готова была болтать и болтать. Но Дарья накинула узду на мою разговорчивость:
— Ох, Танька! Что будет, что будет, когда он явится, наконец! Он же совсем мамкин сын… Он же, как узнает, — с ума сойдет! У него же нервы, действительно, не ахти какие… Ну ошпарился же кипятком в три года, столько кожи слезло, потом вживляли… Она же всегда так его ждала после всяких этих бродяжеств…
— Дарья! Поверь! Я его тоже очень и очень жду! Как только он явится, сейчас же звони мне! Примчусь в тот же миг! Договорились? И расцелую его, вот увидишь… Теперь… как там в «Трех сестрах»? «В Москву, в Москву!»
… До электрички нас провожал благодарный пес-бездомник. Он сам, лично, нес свой тяжелый розовый язык, свесившийся из пасти чуть не до земли. Жарко, значит, было. Дарья прикрыла голову свежим лопухом и рассуждала вслух об этой самой невероятной жаре и отсутствии целесообразных, своевременных дождей.
Я не мешала ей выговариваться, даже поддакивала изредка. Но мне-то на самом деле теперь было все нипочем: хоть град с куриное яйцо, хоть ураган, хоть землетрясение.
— Дарья, — сказала я при расставании, — мы с тобой сегодня славно поработали.
— А подробнее?
— Прости меня, но… Долечивай свой зуб. Спасибо тебе, что…
— Да о чем ты, Танька! Ты скажи мне… можешь теперь… после дачи сказать, что Витька… я не хочу это выговаривать… но… что Витька ни в чем не виноват, что он… он не мог убить мать?
Я остановилась. Она тоже. И пес заодно. Мимо, поскрипывая сиденьем, прокатил белоголовый мальчишка лет пяти на двухколесном новеньком велосипеде. И сам он выглядел совсем новеньким, свеженьким в белой рубашонке… Да, в сущности, таким и был — ведь только-только вылупился из яйца и появился здесь, на земле…
— Ничего не могу тебе сказать, Дарья, — отозвалась я, глядя вслед мальчишке. — Пока ничего точно. Потерпи. Может, совсем немного осталось…
Лифт в моем доме не работал, но я взлетела на свой этаж так быстро, словно за мной гнались. Мне надо было побыть одной, подумать, рассортировать впечатления дня, отделить важное от неважного, в конце концов просто отдышаться…
Но едва я закрыла за собой дверь своей комнаты — мать:
— Иди ешь. Ты, небось, опять ничего толком не ела. Учти — суп стынет, а я его готовила, старалась…
Делать нечего — надо слушаться. Есть и в самом деле хотелось.
Шла мимо холодильника — врубила телевизор, механически и так же механически, думая о своем, села к кухонному столу, взяла в руки ложку…
Однако даже один глоток сделать не успела, потому что бородатый, но лысоватый телемужик потребовал от меня ответа на поставленный ребром вопрос:
— Хочешь пива из моего отлива?
Я чуть не швырнула в него ложкой… Но, оказывается, не имела на это никакого права. Мужик писал современную прозу, как пояснила телеведущая, «не для всех, а для тех, кому дорого тонкое владение словом, кто способен по достоинству оценить способность Георгия Куделина передавать не только настроение, атмосферу дня, но и тончайшие нюансы душевного дискомфорта.
