После этих её величальных слов талант совсем распоясался и принялся читать с листа свое свежайшее произведение, которое так и называлось, оказывается: «Хочешь пива…»:
«Бесплодно мчусь по инфернальным лабиринтам Нью-Йорка, Коста-Рики, Гонолулу. Окна разинули рты, заборы выставили зубы. Я один как последний стафилококк, уцелевший от медухищрений, как памятник одиночеству. Я хочу пива. Пиво — это текучий, пенящийся эквивалент человечности. Но пива нет. Одна безразмерная трансмиссия, уходящая за горизонты вечности. Мамы нет у меня. Папа исчез ещё раньше. Мне тридцать семь лет. Я чувствую, что меня волокут, волокут, чтобы засунуть в вечность факса.
И вдруг я вижу белые зубы негра. Они улыбаются сквозь бороду Распутина. Я слышу голос, в котором звенит человечность с примесью гарлемского отстойника:
— Эй, приятель, хочешь пива из моего отлива?
Я бросаюсь ему на шею. Я взлетаю на Эмпайр Билдинг, на Килиманджаро, на Эверест, параллельно грядущим грозам и ураганам…»
Я, было, решила, что бородатый, носатый из подотдела юмористов, и ошиблась.
Та же телеведущая с музыкальным голоском попросила нас, телезрителей, оценить широкие возможности нового демократического времени, которое позволяет теперь знакомиться не только с такими яркими представителями авангарда, как Георгий Куделин, но и с «почвенниками», идущими своим путем.
Я, было, опять зачерпнула ложкой супу, но опять оцепенела оттого, что экран заняла очередная бородатая физиономия и дала мне задание:
— Прошу вслушиваться в слова! Слова русские — это жемчуга. Настоящая русская речь узориста и то в нежность бросает, а то как саданет под дых… Я, конечно, в классики себя не записываю, но попробую сейчас прочитать с листа, как у меня получается, как идет, если сердце прикипело к исконному…
И «почвенник» начал:
«Не по мне, Ерофеич ты мой дорогой, все эти сучки драные, навроде Мадонны там или Мэрилин Монро. Мою душу только наши бабы радуют, чтоб, значит, чтоб под ситцевым лифчиком груди на полпода, чтоб как возьмешь её за самое горячее место, у ней сразу глаза оловянные, некрасовские, чтоб она безо всяких тебе кордебалетов сейчас же и развалилась телесами необъятно…»
Конечно, можно было и дальше слушать, сдвинув мозги набекрень, и, так сказать, расширять свои горизонты. Тем более, что речь о литературе, как раз по моей теме. И можно было похохотать от души.
Но некогда мне было, как, например, Наполеону перед решающим сражением. В моей голове уже выстраивался план, как действовать дальше и в какой последовательности, чтобы довести начатое до какого-то конца.
Я скрылась от всего и ото всех в своей комнате, села к столу…
Не тут-то было. Зазвонил телефон. Звонки долгие, неиссякаемые… «Боже мой, — подумала, — ты же совсем забыла, что… Ты же полная идиотка, Татьяна!» И первая закричала в трубку:
— Виват, Швейцария! Альпы, эдельвейсы и прочие сладости-радости!
В ответ:
— Чудо мое! Ты здорова? Ты в форме? Активно ли борешься с тройным подбородком? А также с кривоножием? И когда ты, наконец, поймешь, что подрываешь настроение хирурга, которому наивные люди доверяют самое дорогое, что у них есть, а именно — свои жизни? Ты своим слабым к нему вниманием значительно девальвируешь его творческий потенциал! Разве неясно?
— Алешка! — сказала я. — Алешечка! Я скоро, совсем скоро исправлюсь! Честное слово! Еще чуть — и прилечу. Соскучилась ужасно! Одна и одна. Но… дело делаю. Осталось — дожать. Тут такие фокусы! Прилечу — расскажу! А теперь ты что-нибудь хорошее, утешительное…
— Я стихи тебе прочту. Сам сочинил. Все не сочинял, не сочинял и вдруг сочинил.
— Правда, что ли?
— Самая чистая. Слушай и плачь надо мной.
Рыдаешь? Совестно? До чего довела вполне здравомыслящего человека! До какого позора!
— Алешка! — сказала я. — Если бы… если бы не одно ужасное, угластое «надо»! я бы сей момент — в аэропорт и к тебе. Сей момент, — и я расплакалась. И оттого, что устала, устала, и оттого, что есть для кого плакать-рыдать… — Знаешь, как это много! Как огромно!
— Что, милая? Что, упрямая?
— Свой человек в Швейцарии! Прости! Целую! Тысячу раз!
И — к столу. К стопке книг и газетных статей. Я успела побывать в библиотеке и запаслась всем необходимым, чтобы сделать статью о жизни и творчестве известного писателя и общественного деятеля В. С. Михайлова. Я предполагала не без оснований, что с этой статьи в ускоренном темпе будет обнажаться правда о смерти как самого Владимира Сергеевича, так и Пестрякова, Шора, Нины Николаевны, Анатолия Козырева.
Моя статья должна была стать чем-то вроде скрытого телеобъектива, иезуитская, коварная. В её задачи входило притупить бдительность тех, кто, теперь я была в этом уверена, зорко, подозрительно наблюдает за тем, как я, ничуть не брезгуя, роюсь в литературно-бытовой помойке…
