Машина помчалась. Мы молчали. Это показалось мне как-то неестественно: она же собиралась мне рассказать про Анатолия Козырева, сама как бы напросилась.
— Мне кажется, что вы очень устали, — сказала я.
— Так и есть, — отозвалась она довольно холодно. — Устала. Ото всего и даже от себя. Плохо соображаю. Слишком много всего в последнее время. Слишком тяжело все это…
— Мне вас жаль…
— Почему же? — отозвалась, все так же ни на секунду не повернув ко мне лицо. — Я, слава богу, на колесах, а вы без. На мне костюм от Славы Зайцева, а на вас юбочка ерундовая, с рынка. Пойдем дальше: мой макияж ого-го сколько стоит, а ваш — дешевизна.
— Все? — спросила я. — Или есть ещё в запасе то, что у вас «ого-го», а у меня «хо-хо-хо»?
— Само собой, — сказала и затянулась сигаретой, все ещё не глядя на меня. — Я вчера из Нью — Йорка, а до этого была в Англии. Стояла, смотрела на Букингемский дворец, бродила по Тауэру…
— Ну и что? — спросила я.
— А то, что о такой, как у меня, жизни мечтают миллионы женщин, но достается она единицам.
— Вы желаете, что я вам иззавидовалась?
— Желаю.
— А если все это счастье, как вы его понимаете, мне по барабану? разозлилась я.
— О! — насмешливо произнесла она, глядя на дорогу сквозь переднее стекло. — О! Значит, у вас есть любимый! Значит, и вы его любите!
Наша машина нырнула под мост, вынырнула. Не было у меня никакого резона откровенничать с этой посторонней, хвастливой дамой. Но и дать ей сдачи по полной программе не могла — мне нужны её откровения, её показания…
— Вот какая я стала ведьма! — словно бы похвасталась женщина за рулем. — Ненавижу бедных! Ненавижу богатых! И Лондон заодно, и Америку, и себя! Но бедным завидую — они ещё чего-то сильно хотят, на что-то надеются, их ещё иногда любят всякие романтичные мужики. А таких, как я? Бизнесменш? Только за деньги! И чуть-чуть от хорошего настроения… Вот и Анатолий… Как же он плохо кончил, бедняга! Как плохо и как рано! Я знала, что до добра его эта игра не доведет… Если бы он держался за меня — ещё протянул бы. Но он наплевал на наши отношения. Он закружил с молоденькой…
— С Любой Пестряковой?
— Да. С нею. А она в него — по уши. Давайте никуда не поедем? Ладно? Будем кружить, кружить в машине… Это успокаивает. Согласны?
— Да. Люба, значит, его очень любила.
— Это было видно невооруженным глазом.
— А он?
— Он? Вряд ли. Являлся ко мне, уверял, что это временно, что так надо… Предлагаю… поехали все-таки ко мне. Хочу выпить. Не бойтесь, я не пьяница, но плохо мне, плохо…
Мы остановились напротив нового кирпичного дома, вошли в просторный вестибюль с пальмой и консьержкой за стеклом, как в аквариуме, поднялись по мраморной лестнице на третий этаж… Меня, всю жизнь прозябавшей в трехкомнатной малометражке-хрущевке, привыкшей к расковыренным, измазанным стенам подъезда, к окуркам на лестнице и прочему, разумеется, поразила безупречная белизна здешних стен, и этот розоватый мрамор, и канделябры, и ровные, тоже стерильной белизны плинтусы. Все это, как уже мы, россияне, научились распознавать, называлось «евроремонт».
И квартира, в которую я прошла вслед за приятным запахом духов женщины, оказалась именно такой, какой должны была быть, — просторная, с высокими потолками, с хрустальной люстрой в большой комнате, обширными кожаными диванами и такими же уютными креслами золотистого цвета и большим, от стены до стены, пушистым бежевым ковром в оранжевых розах.
Женщина вышла и вернулась с подносом. На нем стояла бутылка вина, фужеры и лежала стопка бутербродов. Потом она принесла джезву с кофе и чашки.
Я забыла упомянуть о самой, пожалуй, существенной детали комнатного интерьера. Прямо передо мной, на противоположной стене, в великолепной золоченой раме висел портрет девушки в белом платье на фоне моря, дальних синих скал и паруса. Девушка улыбалась. Поражало обилие длинных золотистых волос. На коленях у неё лежала широкополая соломенная шляпа. Светлые волосы и темные, почти черные глаза — это сочетание не часто встречается. И вообще она была красавица с этими сказочными волосами, с этим пряменьким, чуть расщепленным на конце носиком, полными, яркими губами, приоткрывшими в улыбке жемчужную россыпь зубов. Это было существо, у которого хоть и в этот день нет причин для печалей, но все-все, самое замечательное, непременно случится там, впереди. Конечно, сходство с хозяйкой есть. Но…
Она появилась в розовом полупрозрачном халате, села в кресло напротив нога на ногу, закурила сигарету, спросила, глядя мне в глаза:
— Может, вы решили, что я сумасшедшая?
— Нет, не решила.
— И на том спасибо. И заранее спасибо за то, что я вам буду говорить, говорить… Потом попрошу вас дать свое заключение — что все это значит… куда я зашла, ест ли выход. Вы можете спросить: «А разве у вас нет подруг чтоб пооткровенничать?» Нет. Чтоб как на духу? Нет. Вообще мне иногда кажется, что ничего нет… Начну с того, что да, эта девушка на портрете я сама. Двадцать пять лет назад. Вам откроюсь — мне сейчас сорок три года. Кошмар!
— Позвольте…
