— Смехом-смехом — мы начали раскручиваться. Появились клиенты, первые денежки… Казалось бы, все к лучшему. Но тут моего Вячеслава превращают в никому не нужную мелкую монетку… Их «оборонку» приватизирует кучка ловкачей, как потом оказалось. Толковые и честные им не по карману. Я впервые в жизни видела, какое у него может быть мертвое лицо и эти стеклянные глаза… Как сел в кухне, свесив руки, так и сидел. Очки с него слетели, на пол упали — не шелохнулся. Каюсь, я первая предложила ему выпить… Выпили «за удачу и чтобы ни при каких обстоятельствах не сдаваться». В конце концов он приткнулся в НИИ, где зарплатишка — одни слезы, но ведь все-таки — при деле… А я? Расту! Меня сманила французская фирма, предложила сумасшедшие деньги, как я тогда считала. Через год покупаю новый «жигуль», ремонтирую квартиру. Дальше — больше: покупаю пусть и не ахти какую шикарную, но дачу. Дети, конечно, одеты-обуты и не знают, что такое сидеть «на одном хлебе и молоке», как иные из дворовых ребят. Собираюсь их везти в Анталию. Предлагаю Славе взять отпуск и вместе туда, всем семейством… И только тут соображаю — нет его со мной. Далеко. Развернулся и ушел. Молча. А я… вот дура-то…
Она не поняла до конца, что все это значит: её сверхуспехи и его прозябание где-то на задворках жизни… Ей казалось, что никаких проблем, в сущности, нет: когда-то он получал больше, чем она, теперь обстоятельства изменились. Ну и что особенного?!
Теперь он приходил поздно и не то чтобы пьяный, но навеселе. Однако весельем от него не пахло. Принимал душ и ложился спать. Но не бездельничал, нет, предпринимал попытки что-то изменить, как-то переломит обстоятельства. Принялся консультировать аспирантов, готовил в вузы старшеклассников… Но в один прекрасный момент произошло вовсе не мыслимое:
— Я из самых лучших побуждений… ведь одна семья… приношу ему в подарок на день рождения отличное кожаное пальто и ботинки. Прошу: «Примерь, пожалуйста, вроде, выбрала точно по фигуре, но мало ли…» Он ни с места. Как стоял посреди комнаты, так и стоит. Я повторяю: «Славик, ну что же ты… Я жду». Он там же, у двери, ни взад, ни вперед. Я ему: «Слава, жду». И вдруг он как рассмеется, даже голову закинул, ну просто заливается. Отсмеялся и говорит: «Были времена, чудо ты мое, когда моя мама попку мне вытирала, ибо я ещё не умел, сандалики мне покупала… Верь мне, чудо мое, были такие славные времена. И вот вернулись. Не ожидал». Я свое: «Не накручивай. Будь проще». Он в ответ: «Что ты, радость моя, разве не заметила, я с некоторых пор прост и прям как линейка, дальше уж некуда. Мне дали понять, что мои мозги чересчур ясные, а таким нынче как бы не есть высокая мода — я и с этим согласился. Не надо так не надо. Но, заметь, вчера я купил две пары носков и рубашку на свои кровные, лично заработанные. Одолел, осилил! Взял заоблачную высоту! И если бы ты по достоинству оценила этот мой поступок — я бы не стал вспоминать свое раннее детство и не впал бы в сентиментальность. А так… впал. И вместо того, чтобы быть не знаю каким признательным тебе за суперпальто и суперботинки, благодарить, благодарить, благодарить, — исчезаю…»
И исчез. Ушел из дому в темный уже осенний час. Она же осталась с открытым ртом, с треклятым кожаным пальто, брошенным на кресло, и коробкой с ботинками.
— О, конечно же, догадалась, отчего и почему весь этот спектакль. В самом деле — каково здоровому, толковому сорокачетырехлетнему мужику чувствовать, что его опекает женщина, несет ему в клюве даже одежонку… С другой стороны, — мы же — одна семья! Ну не в обносках же мужу ходить при богатенькой жене!
В ту ночь, хоть и поздно, но он вернулся… Пьяненький, завалился отдельно, на диване, и уснул. Она же не стала раздувать кадило — ни полслова насчет того, как нехорошо-то как несолидно-то, как глупо вести себя подобным образом… Хотя в горле бились все эти разумные слова. И даже когда он отказался вместе со всей семьей ехать в Анталию, она не перечила. Но и не знала, как его уговорить пользоваться благами, добытыми её трудом. Может быть, и не стоило мчаться в эту дурацкую Анталию, но дети так просили… И уж так боялась, так боялась оставлять его одного… Что закиснет он в тоске и одиночестве. Но встретил — веселый. Она даже восхитилась: «Какой же ты у меня молодой!» Не согласился: «Разве? Преувеличиваешь! В бюро по трудоустройству мне заявили — беспробудно стар! На денежные местечки требуются парни от двадцати трех до тридцати пяти. Остальные — хлам». Пьяненький он был, оттого и веселенький. В шкафу под мойкой она обнаружила бутылки из-под дрянной водки. И уж тут дала себе волю, разоралась, как, положим, капитан корабля, который вот-вот пойдет ко дну, если не заставить каждого матроса скалывать лед со снастей, с палубы, как в том кино.
— Что орала? Ну то самое, что бы и любая женщина на моем месте. «Как тебе не стыдно! Откуда такое слабоволие! И столько больного самолюбия! Ну такие пришли времена, когда мне повезло, а тебе нет. Но семья-то у нас одна! И нечего дурить! Нечего нянчиться со своим раздутым самолюбием!»
