— Певец Орзон тут отныне поселился! Где деньжищи такие взял? Кое-кто думает, что песни о Родине помогли сбить капиталец. Дураки, ексель-моксель! От дураков и все российские беды. Умные люди знают, чем промышляет этот шансонье, сорри, сорри, миль пардон, как говорится. И я знаю. Но не скажу. Но написать напишу. Собираю материал. Назову книженцию «В Перебелкине все спокойненько…»
Горящий взгляд, стрелы бровей, впалые щеки и насмешливый дальнейший отрывистый пересказ собственных мыслей, конечно же, с правдоискательским запалом:
— Справедливости нет и никогда не было! Самые клыкастые всегда впереди с черной икрой в пасти! Номенклатура всегда у руля! Ну которых по-другому можно назвать «командой» или «шайкой». Вон у Бальзака этот самый Растиньяк как лез наверх! И Жорж Дюруа у Мопассана. Вон, я читал, что и первый муж Светланы Сталиной женился на ней, чтоб не выпасть «из обоймы». Его звали Григорий Морозов. Он потом, в сорок пять, пробовал жениться на дочери Громыко… А сейчас что делается? Тут один писатель, русофил такой бородатый, изо всех сил старался выдать свою дочку за иностранца. На всякие собрания-совещания водил с собой. На курорты заграничные ездил, показывал ее… Не сорвалось! Живет за немцем! И другой так же действовал. И тоже удачно — в Италию сплавил! А тут они насчет любви и преданности Отечеству! Во брехуны! Но они все у меня в блокнотике, все в книжку лягут… Чтоб мои пацаны, кого Чечня от жизни отломила, чтоб они про меня сказали: «Молодец, Андрей! Так их, сволочей! Пусть люди знают, что почем!» И я не отступлюсь. Зарез. Все. Гиря до полу дошла.
Его оголенный, мускулистый торс впечатлял, ничего не скажешь. И бьющий через край темперамент тоже чего-то стоил… Осуждать Ирину за то, что вот она, не истоптав и пары сапог после смерти своего престарелого мужа?.. Да можно ли?
Только вот если… если она и этот неистовый правдолюбец, все-таки как-то во имя своей страсти… избавились от Михайлова… Тогда этот трибун с огненным взором и пылкими речами во славу Правды-Истины неплохо будет смотреться в зале суда…
У меня, когда Андрей распахнул передо мной калитку, даже такая мысль промелькнула: «Ты, правдолюбец, как поступишь со своей любовницей? Выдашь её или всю вину возьмешь на себя?»
Хороший, ароматный чай пили мы с Ириной. И немного мартини. В честь того, что именно в этот день они с Владимиром Сергеевичем познакомились теперь уж пять лет назад.
— Как быстро летит время! — посетовала она.
— Очень быстро, — согласилась я.
Андрей с нами не стал сидеть, сослался на необходимость выкорчевать пенек и ушел.
Ирина взяла в руки газету с моей статьей, посвященной её мужу, и стала внимательно, чуть сдвинув брови, читать. Когда закончила — положила лист в сторону, посмотрела на меня с грустью в заслезившихся глазах, произнесла:
— Что ж… что ж… Я вам благодарна. Вы очень хорошо рассказали о роли и значении Владимира Сергеевича в литературе… И так тепло, сердечно, убедительно… Спасибо, Танечка!
— Ну что вы… Раз уж взялась… — вроде как смутилась от похвалы эта самая Танечка, которая в эту минуту, как и во все остальные, была начеку, играла, скрывала свои стервозные предположения и намерения и не собиралась отступать и каяться.
Ирина с охотою взяла из моих рук и вторую статейку, прочла, подняла на меня взгляд мадонны и тоже, ничуть не теряя власти над собой, сообщила свое мнение:
— Очень своевременно вы про черствость. Очень кстати. Люди в последнее время, действительно, очерствели, стали невнимательны друг к другу… Какая-то неуютная жизнь…
Издалека слышались глухие, тупые удары по дереву. Видно, Андрей и впрямь расправлялся с какой-то корягой…
— Обидно, что даже в писательской среде, — продолжала Ирина, делая маленький глоток из фужера, — что даже среди писателей… не звонят друг другу, не приходят на похороны… Нехорошо все это. Конечно, бедных людей можно понять, у них возникает апатия… Кстати, — Ирина как бы загляделась на мелькающую над столом рыженькую бабочку, — а кого вы конкретно имели в виду… во второй статье… Кто умер от водки? Вы дали только инициалы… Может быть, я знаю этих людей…
— Пестряков-Водкин, то есть Боткин и Семен Шор. Вы их знаете?
Женщина как перекатывала в пальцах хлебный мякиш, так и продолжала перекатывать. На меня не взглянула. Но ответила не вдруг, как бы преодолевая сонную одурь, как бы не считая свой ответ хоть чуть интересным для меня:
— Пестряков? Шор? Вроде, слышала… Вероятно, это очень незначительные писатели…
— Да, вы правы — малоизвестные и весьма немолодые люди, — подтвердила я.
— Но все равно жаль их, — сказала она.
— Конечно, — отозвалась я.
— И чем же вы будете заниматься теперь? — спросила меня, почесывая ногтем ложбинку между носом и верхней губой. — Куда-нибудь поедете?
— Да, — полусолгала я. — На море или в Швейцарию. Пора отдохнуть.
— Прекрасное место. Великолепные горы. Мы были там с Владимиром Сергеевичем… И зимой, и летом. Он даже пробовал встать на лыжи. Вы не представляете, сколько энергии было в этом человеке! Фонтан! Каскад! Фейерверк!
