— А его первая жена, Ирина Аксельрод, никогда не звонила ему?
— Да нет… Зачем он был ей нужен? Ни денег, ни спокойствия… А у нее, говорят, любовник молодой… Ну как? Я вам хоть что-то полезное рассказала?
— Конечно! Спасибо! Очень признательна!
— Не знаю, как вы, но я думаю одно: эта Люба его погубила, её ревность. Женская ревность беспощадна. Может, сама… Может, кого-то подослала, когда поняла, что он ушел. Но, может, какой-нибудь беспредельщик вмешался, в неё влюбленный… Но вся, вся беда, поверьте мне, от нее. И если я ещё что-нибудь узнаю… а я займусь… вам сразу позвоню.
С тем и расстались. Но, как оказалось, совсем ненадолго. Утром следующего дня Вика звонит мне и требует:
— Надо встретиться. Не телефонный разговор.
Едва я села в её машину, заговорила, словно впопыхах, очень непохоже на себя:
— Сходила к его дому, ну где Анатолий жил, поговорила с соседями, с бабушками на скамейке, с мальчишками. Один из них отозвал меня в сторону, за помойку и сказал, что мать ему не велела рот открывать, когда он хотел, когда участковый ходил, спрашивал, но дядя Толя ему часто жвачку давал и шоколадки, он и в тот день дал, когда шел с чемоданом через двор.
— Я тогда попросился ему чемодан донести, — добавил мальчишка. — И я понес. До самого шоссе нес. Там его машина ждала. А может, не ждала, а так стояла. Дяде Толе надо было в аэропорт. Он и сел в нее. Я запомнил — серая такая, «вольвешник»…
Я спросила его:
— А кто внутри сидел?
— Да парень какой-то.
— Какой?
— Обыкновенный. Они отъехали, а я начало номера запомнил — 55. Только вы, тетенька, про меня нигде не рассказывайте. Мать всего боится. Она говорит, что сейчас не знаешь, кто тебя придет и прибьет. Парень мне не очень понравился, что в машине. Он на меня даже не посмотрел.
… Наша машина шла в тесном ряду по Садово-Кудринской. Мы опять ехали с Викой Тарасовой словно бы в никуда.
— Вика, вы сделали огромное дело, — сказала я. — Вы даже сами не представляете себе…
— Я только и делаю, что огромные дела, — печально улыбнулась она. — Я вон собираюсь свой бутик открывать. Договорилась с американцами. Великая и железная женщина, как на себя посмотрю! После вас, конечно, Таня. Я ведь понимаю, в какое пекло вы сунулись… Дай-то вам Бог удачи! Куда вас довезти? Убедительно прошу — чем дальше, тем лучше. Такое у меня настроение…
— В Перебелкино если? Не слишком…
— В самый раз!
Но до хором Ирины Георгиевны мы, конечно, не доехали. Из благоразумия я попросила Вику остановиться при въезде в поселок, а дальше пошла пешком.
И, как окажется очень скоро, — очень, очень правильно сделала. Начать с того, что значительно расширила свои познания об окружающей действительности. Хотя, вроде, куда уж…
Но лишние полчаса, которые имелись у меня в запасе, позволили мне добраться до перебелкинского пруда и пожалеть, что нет у меня купальника. Впрочем, долго страдать мне по этому поводу не пришлось. Я вдруг обнаружила, как Золушка в диком лесу, некое впечатляющее строение, почти замок, во всяком случае барскую усадьбу с иголочки, где господский домина по одну сторону, а тот, что для челяди, — по другую, но не так чтоб уж очень далеко. И весь этот, так сказать, ансамбль прочно огорожен высокой, тоже породистой, кирпичной стеной.
Постояла я, поглядела, порадовалась, конечно, в соответствии с рекомендациями журнала «Бедность — порок»: «Ну надо же, какие сообразительные да удачливые люди произрастают на нашей скудной российской ниве! Надо же так все провернуть-вывернуть в считанные годы, чтобы выскочить в ротшильды-рокфеллеры!»
И, конечно, облила грязью весь прочий, бездарный, бестолковый российский люд: «А вы жить не умеете! Вам же «новые русские» показывают яркий пример, как надо! А вы? Эх, вы!»
Отметила: часть перебелкинского пруда примыкающая к этой усадьбе, весьма упорядочена, бережок чист, охорошен… И никто здесь не плавает. Плавают дальше, где сода словно бы мутноватей и покачиваются на ней всякие обломки…
Но долго завидовать чужому лучезарному, неоспоримому счастью мне не было дано. Внезапно со стороны пруда раздался мужской приветливый голос:
— Здравствуйте, Татьяна! Я сейчас приплыву к вам!
Загорелое тело словно ракета вбуравилось в воду и мощными бросками полусогнутых рук погнало самое себя к тому месту, где стояла я.
Конечно, это был привратник-поэт Андрей Мартынов. Он вышел из воды, встряхнулся, разбросав вокруг радужные брызги, весело, но тихо спросил:
— Любуетесь? Шибает в нос чужое богатство? Офигенная постройка!
— Да уж…
— К нам, конечно?
— Да.
— Я сейчас! — парень стремительно, в считанные секунды, надел на себя светлые брюки, а сандалеты взял в руки и пошел босой чуть впереди меня. Но не бездельничая, а продолжая полушепотом просвещать недотепистую журналистку:
