«Но Андрей с его тренированным телом оказался куда притягательней», сказало во мне это самое женское, задиристое, ядовитое.
Стук прекратился. Беспокойная бабочка вылетела в распахнутое окно веранды.
— Я не знаю, как вы, — сказала я, не гася доброжелательности в своем взоре, устремленному на умную, выдержанную женщину, — но я не люблю, когда поблизости летают бабочки. Они словно бы усиливают тревогу…
— Нет, я их воспринимаю иначе, — отозвалась она. — От них на меня веет чем-то веселым, детским. Я маленькой любила бегать по лугу за бабочками. Ни разу не поймала, но очень, очень старалась поймать.
В окне появилась голова Андрея. Он положил руки на подоконник, в кулаки уперся подбородком. Я сделала вид, что не заметила его появления.
— Какой чудесный у вас чай, — сказала и в том же тоне совсем-совсем о другом. — Кстати я недавно была у Натальи Ильиничны…
— У этой крейзи? Жалкой алкоголички?
— Да, — подтвердила я рассеянно. — У нее… Вид, конечно, не для парада… По-своему несчастная женщина…
— Несчастная, но в своем несчастье виновата исключительно сама, возразила мне Ирина. — Богатство, почет, принадлежавшие по праву лишь Михайлову, вскружили ей голову. Бросилась в омут удовольствий. Создала для него невыносимую обстановку. В итоге — крейзи! Впрочем, она, верно, генетически была предрасположена к сумасшествию… В абсолютно жутком виде?
… Я стояла на краю. Я забралась на самый верх вышки для прыжков в воду. И сейчас или же прыгну, согласно правилам, или сорвусь от перенапряжения и разобьюсь при падении… И прахом пойдут все тренировки… Такое со мной уже было. В тринадцать лет. Еще чуть-чуть — и отбила бы весе все внутренности… Но успела, уже в полете, уже на полпути к больничной койке, дала телу команду сконцентрироваться и врезалась в тяжелый водяной пласт как положено…
— Да, вы правы, — польстила без нажима. — Вид у нее… не классный. Но она хочет действовать, работать. То ест у неё есть планы… У неё есть какие-то рукописи Владимира Сергеевича.
— Врет, — отрезала Ирина Георгиевна. — Очередной бзик. Видно, во сне увидела красное. Она терпеть не может красное. Видно, скоро опять её отправят в больницу.
— Она сама говорит об этом. И очень не хочет. Но не это меня покоробило, Ирина Георгиевна.
— А что же?
— Она собирается на днях дать интервью какому-то, как она выразилась, «любимому» журналисту.
— И что же? Пусть дает!
— Боюсь, что «не пусть», — вздохнула я. — Она хочет опорочить имя Владимира Сергеевича. Она намекает на какие-то тайны, вот, мол, как раскроет их в интервью, так и поднимет бурю, и опорочит Владимира Сергеевича, и отплатит ему за то, что бросил её. Она при мне звонила этому журналисту. Он собирается прийти к ней в понедельник, то есть через три дня.
— Дрянь, глупая дрянь, — Ирина небрежно смахнула со стола крошки от печенья.
Андрей молчал. На веранде ощущалась тишина. Казалось, стало слышно потаенное шуршание пятнистых теней от березы, плавающих на белой скатерти и лакированным доскам пола.
— И все-таки… вдруг она… — завела, было, я свою лукавую шарманку. — Сейчас любая сплетня на вес золота. Даже от посторонних людей. А то вдруг сама бывшая жена с откровениями! Журнал расхватают как горячие пирожки!
Ирина держалась молодцом. Она даже потянулась, словно бы со сна, и попросила меня с тем особым оттенком голоса, который бывает у политиков, когда они лгут во имя высокой цели:
— Ах, оставьте! Кто будет слушать эту ненормальную! Пусть городит! Смотрите, смотрите, какая прелесть! — она всплеснула руками, глядя на яркий шелковый лоскуток — бабочку-лимонницу, танцующую прямо над головой молчаливого Андрея.
— Ой, мне пора! — вроде, спохватилась я, ибо впереди меня ждали какие-то великие, сверхсрочные дела.
— Вас проводить? — спросил Андрей.
— Не надо. Спасибо! Лето! Воздух! Красота! Идти, ни о чем не думать одно удовольствие.
Я шла и думала: «Молодец, Татьяна! Неплохо, неплохо сыграла свою роль! Теперь остается только ждать…»
И ещё думала, уже поскучнее, о том, что сама приучилась лгать и придуриваться во имя все той же высокой цели, что, однако, по-другому нельзя и что, все-таки, эта охота на человеков — ужасное дело, и очень-очень мало подходящее для женщины, даже если это охота на убийц…
Однако внутри, помимо воли и всяческих гуманистическо-эстетических сомнений, дрожало и пело ликование охотника, который вот-вот и собьет птицу влет. Еще чуть-чуть, и разлетится вдребезги любовная лодка самоуверенной лицедейки Ирины и её молодого бой-френда о непреложный закон бытия: зло наказуемо.
