— Да кто же, кто попался? Андрей?! Или внук Клавдии Ивановны? Или… или Виктор? Хотя я так не хочу, чтобы Виктор…
— Ни тот, ни другой, ни третий.
— Кто же, кто?!
— И вопросы, и ответы потом. Пока же, мой генерал, идет охота на волков. К слову, грипп не отменяется. Он ведь дает серьезные осложнения. Например, на легкие… Тогда на улицу ни в коем случае выходить нельзя! Ни в коем случае!
— Все ясно. Хотя мало чего ясно, — ответила я.
— Таковы способы выживаемости жирафов в условиях саванны, мой генерал! Время, надеюсь, работает на нас.
Конечно, я вовсе не хотела ослушаться Николая Федоровича. Как это было ни тошно, однако для пользы дела я обязана была «болеть гриппом» да ещё с осложнениями.
Только ведь жизнь, как известно, не стоит на месте и внезапно выбрасывает такой фортель, что все твои благие планы и намерения рушатся в одну минуту.
… Утром сквозь шум воды слышу, как настойчиво звонит телефон. Выплевываю зубную пасту, выскакиваю в коридор…
Взвинченный, плачущий голос Дарьи:
— Приходи скорее! Витька приехал! С ним истерика! Он такое кричит! Такое!
— Ты с московской квартиры звонишь?
— Да, да, да! Я одна! Муж на работе. Он пьет и кричит. Я о Витьке! Скорее!
Схватила попутку. Через двадцать минут уже брала влет ступени Дарьиной девятиэтажки. Еще минуты три — и дверь распахнулась, и я слышу своими ушами злой, исступленный крик:
— Я — убийца! Я убил свою мать! Берите меня, вяжите меня, пока тепленький! Или я сам себя повешу! Сам себя зарежу! Где нож? Куда ты, дура Дашка, спрятала все ножи? Я и тебя сейчас убью, как убил нашу мать! Мне теперь все нипочем! Все! Сволочь я! Мерзавец! Подлец из подлецов! Козел вонючий!
Что мне следовало делать? Если бы я была стопроцентным следователем по особо тяжким преступлениям? Немедленно звонить Николаю Федоровичу и сообщить о том, что Виктор Никандров признается в убийстве собственной матери.
Но я не делаю этого. Не спешу делать. Я вхожу в комнату, из которой несутся яростные вопли Дарьиного брата. И тут моим глазам предстает такая картина… Он, весь в крови, лежит на полу со связанными руками и ногами и колотится головой о край кровати. Дарья, в разорванном платье, растрепанная, босая, пробует оттащит его на середину комнаты, но он не дается, сгибает ноги в коленях, потом резко разгибает и пробует ударить сестру. А если она подползает к его голове — норовит укусить. Взгляд у него как у помешанного. Вполне вероятно, что он и впрямь сошел с ума… Глаза мутные, выпирающие из орбит…
Что было делать? Мы вместе с Дарьей вцепились в ноги этого здорового буйствующего мужика и оттянули его подальше от твердых предметов.
— Виктор! — позвала я. — Виктор!
Он посмотрел на меня с ненавистью и как пропел на последнем дыхании:
— Я — не Ви-и-и-ктор, я — убийца-а-а-а…
И словно бы уснул с открытыми глазами, обмяк, ослабла его воля к сопротивлению.
Мы с Дарьей переглянулись. Я догадалась, что она сумела как-то связать брата именно в такие минуты, когда он стих и словно бы умер.
Дарья смотрела на меня затравленно, с надеждой. Но у меня теперь не было выбора. Я кивнула своей подруге, словно пообещала ей полный порядок и умиротворение на охраняемой ею территории, и вышла в прихожую.
Но телефон оказался на кухне, где царил полный кавардак. Видно, здесь буянил Виктор. Кастрюли валялись на полу, под ногой трещали черепки разбитых тарелок и чашек… Телефонная трубка издавала призывные звуки из-под стола, а сам телефон лежал на боку возле порога…
— Скорая? Пожалуйста, поскорее…
И через некоторое время, очень тихо:
— Николай Федорович…
Дальше не помню ничего. Закружилась голова, меня повело, и я рухнула в какую-то лиловую тьму, полную пляшущих, скачущих молодых людей, и все они оглушительно кричали: «Я убийца! Нет, я! Нет я! Я, я, я — настоящий убийца! Эта журналистка Татьяна Игнатьева влезла не в свое дело, и все напутала! Больно самоуверенная! И нахальная! Дрянь, дрянь!»
Очнулась. Лежу на кровати. Неподалеку Дашкино лицо.
— Что это со мной? — спрашиваю.
— Обморок. На нервной почве. Тебе сделали укол. Сказали — пусть поспит. Лежи.
— А Виктор где?
— Увезли.
— Что он здесь городил? Как, за что он убил твою мать?
— Не знаю. Ничего не знаю и не понимаю, Татьяна. Вот в какую я тебя историю втравила…
— Да ладно… Надо подождать, и все прояснится.
— Я дам тебе чаю с медом. И себе налью. Успокаивает, — предложила Дарья, встала, не дожидаясь моего согласия, и ушла в кухню.
Мне было отвратно. Получалось, что все мои логические построения, связанные с Ириной и Андреем, — сплошная муть, продукт бабьего ума, склонного к преувеличениям и поспешным выводам.
Получалось, что они вовсе не те, за кого я их принимала, что зоря я столько усилий потратила на разоблачение их любовно-криминальной связи, что все это ерунда и чушь.
Получалось, и мотивы убийств были совсем не те, к которым я прибежала, задыхаясь от восторга перед собственной прозорливостью. Ну раз возник неведомый шофер!..
А если к тому же Виктор сказал правду, что это он убил свою мать…
Дарья ткнула мне в руки кружку с дымящимся чаем:
— Пей! И вот тебе бутерброд… Ты же часа три спала.
