— Что за экслибрис? — спросил у Яблочкова Крутилин.
— Печать с инициалами владельца.
— Ты повести Пушкина-Белкина хорошо осмотрел?
— Даже перечитал от нечего делать, пока Шелагурова охранял.
— Ничего подозрительного не заметил?
— Я — нет. А вот Шелагуров на одной из страниц…
— Случайно, не на семнадцатой?
— Откуда знаете?
— Неважно. И что?
— Как раз экслибрис в виде раскрытой книги, на левой ее страничке буква «А», на правой — «Г»
— Андрей Гуравицкий. Он же Антон фон Гиверт.
Крутилин быстро дочитал главу:
«Отдаваться земному правосудию не могу, ибо сказано «перелом за перелом, око за око, зуб за зуб; кто убьет скотину, должен заплатить за нее; а кто убьет человека, того должно предать смерти»[117]. Что, собственно, и сделал.
Жаль, что моим мечтам о счастье с Конкордией теперь не сбыться. Прощай, любимая, я покидаю тебя навсегда.
Кинув это письмо в щель почтового ящика на Варшавском вокзале, человек в ватерпруфе заспешил к вагону первого класса. Когда машина тронулась, человек прислонился носом к оконному стеклу. Его терзал вопрос: почему он потерпел фиаско? Почему вместо того, чтобы получить вожделенное счастье, он отправляется в забвение и изгнание? Неужели потому, что лишил жизни ни в чем не виновного человека, Евсталию Поксуйко? Но ведь она была блудницей. А сказано: «Если кто будет прелюбодействовать с женою ближнего своего — да будут преданы смерти и прелюбодей, и прелюбодейка»[118].
«Я лишь выполнил Твою волю, — убеждал себя барон фон Гиверт. — Так за что ты меня наказываешь, Господи?»
— Отправь агентов на Варшавский вокзал, Арсений Иванович, — распорядился Крутилин. — Каждого снабди фотопортретом Гуравицкого.
— Вы ему верите? — Яблочков быстро пробежался глазами по листочкам. — Уверен, сие написано для отвода глаз, чтобы мы охрану сняли с Шелагурова и Чепурина. Пока охраняем, Гуравицкому до них не добраться. А почерк-то не его. Найденную у Разруляева рукопись написал кто-то другой.
— Прокопий Семенович. — Начальник сыскной подозвал редактора. — Взгляните-ка. Предыдущие главы этим почерком были написаны?
Редактор подошел, внимательно рассмотрел листочки:
— Да, почерк похож.
— Кто-то водит нас за нос, — процедил Яблочков.
— Выходит, княгиня права, — воскликнул Крутилин. — Чепурин! По коням!
Но они опоздали. После окончания сегодняшних занятий Георгий Модестович повесился.
— Сам? Или кто помог? — спросил Крутилин врача Казанской части.
— Сам. Никаких следов борьбы, — заверил его тот. — Приладил веревочку, сунул голову в петелечку, оттолкнул табуреточку…
— А записочку предсмертную написал?
— Не видал такую.
Принялись искать. Даже ученические тетради, что так и не дождались проверки, перетрясли.
— Приведи-ка директора гимназии, — велел Яблочкову Крутилин.
У Сатаны лицо было красным от слез.
— Какая потеря для нашей семьи. Сначала Леночка, теперь Жорик, — сказал он, вытирая глаза.
— Когда видели его в последний раз?
— Сегодня после занятий. Заходил ко мне в кабинет.
— Зачем?
Сатана почему-то вздрогнул:
— Георгий Модестович хотел… зашел… обсудить диктант в шестом классе.
— Был чем-то расстроен?
— Нет. Уверяю, нет. Все как обычно.
— У вас есть предположения, почему он руки на себя наложил?
— Из-за Леночки. Так и не смог пережить ее смерть.
— Это его почерк? — Крутилин протянул листочки с последней главой.
— Ммм… Подождите минутку, должен сравнить.
И Сатана выскочил из квартиры Чепурина.
Крутилин спросил доктора:
— Кто обнаружил тело?
— Жена директора. Пришла звать зятя на обед, а он в петле.
— Арсений Иванович, зайди-ка в квартиру Сатарова. Выясни, с чем он сравнивает наши листки.
Сатана успел скомкать лежавшую перед ним записку, но сунуть ее в печку Яблочков ему не позволил.
— Так, так, так, — сказал он, разворачивая. — «Ксения невиновна. Разруляева убил я. Прошу ее отпустить. Прошу прощения у всех, кому причинил обиду. Георгий Чепурин».
— Зачем пытались спрятать ее от полиции? — строго спросил Крутилин, когда Яблочков привел Сатану обратно в квартиру самоубийцы.
— Мало того что учитель повесился, так еще в убийстве признался. Какой позор. Поймите, я отдал гимназии всю жизнь. Я не переживу, не переживу.
— Так все-таки, о чем вы говорили с Чепуриным?
— Я уже сказал, о диктанте.
— Хватит врать.
— Что? Как вы смеете!..
— Смею. И если не откроете сейчас же правды, заберу в сыскное. Ну?
