— Потому что клиент, которого вез, не желает выступать в суде. — Добыгин нащупал в кармане шинели одну из «катенек», что выудил из Парусова. — Вот, держите, велел вам передать.
— А вдруг как с Шалиным? Ушлый адвокат отыщет вашего клиента…
— Ушлый адвокат? У Стрижнева? Не смешите…
Сани Шелагурова въехали во двор Пшенкиных за четверть часа до полудня. Собравшиеся на похороны односельчане почтительно расступились и сняли шапки.
— Доброго дня! — поприветствовал их Александр Алексеевич, вылезая из саней.
— Доброго дня, барин, — ответили все хором.
Две бабы сразу принялись обсуждать:
— Гляди-ка, приехал. И не один. С барыней.
— Неужто женился?
На крыльцо, чтобы поприветствовать дорогого гостя, выскочил Поликарп, следом вышли его жена, сыновья и староста Фрол.
— Доброго здоровья, Ляксандр Ляксеич. Спасибо, что приехали проститься с Петенькой, — скорбно произнес Пшенкин-старший.
— Царствие ему небесное, — проникновенно произнес Шелагуров.
— А барыню сослепу не узнал.
— Княгиня Тарусова, гостья моя из Петербурга, — представил Сашеньку помещик.
К уху Поликарпа наклонился староста и стал что-то нашептывать. Шелагуров одернул его:
— Эй, Фрол! Что там бормочешь? А ну громче.
Фрол испуганно заморгал:
— Я… ничего…
— Всем про то знать не положено, — ответил за него Поликарп. — Прошу дорогих гостей в дом.
Шелагуров подал руку княгине, они вместе поднялись на крыльцо. Бабы продолжали шептаться:
— Слышала? Княгиня. Стало быть, сам теперь князь.
— Совет им да любовь.
— Да какая любовь? Из-за денег он.
— Откуда знаешь?
— Плохи его дела, имение скоро с молотка продадут.
— Все ты врешь, Брандычиха.
— Чтоб мне провалиться. Ионыч Аришке рассказывал, а Степанида за углом все слышала, рассказала Макаровне, а та мне по секрету.
— И ты поверила? Макаровна твоя дура толстая!
— На себя посмотри.
— Разве я толстая? Просто зимой у меня пища в животу замерзает.
— А летом почему не тает?
— Сколько того лета? Раз и нету.
Покойник лежал в красном углу на лавке, застеленной соломой. По обычаю был обряжен в одежду, в которой щеголял на свадьбе: цветастый жилет, кремового цвета сорочку и штаны в полоску, что были в моде два года назад. Вокруг лавки, размахивая кадилом, ходил поп. Плакальщиц Поликарп нанимать не стал — зачем деньги тратить? — пусть невестки рыдают.
Шелагуров, сняв шапку, перекрестился, прошептал молитву. Священник, увидев помещика, принялся заново бубнить литию, да так громко, что у Сашеньки чуть барабанные перепонки не лопнули.
— Покойника хочешь разбудить? Тише, не глухие, — одернул батюшку Александр Алексеевич. — Эй, Фрол, поди сюда.
Староста не без боязни приблизился:
— Ты что Поликарпу на крыльце сказывал?
Фрол бросил взгляд на хозяина дома, тот кивнул, мол, говори.
— Я про… про спутницу вашу. — Староста пальцем указал на Сашеньку. — Они-с с дохтуром приехали.
— С каким? — сделал вид, что удивлен, Шелагуров.
— Сказал, из Петербургу. Петьку резать хотел.
— Ну а ты?
— Бумагу спросил, а у него нету. Потому не позволил.
— Что потом?
— Убрался он восвояси. А Нюшка, Петькина супружница, за ним.
— Позор! Стыд и срам! — подала голос старуха Пшенкина. — Петенька остыть не успел, а она задницей вертит.
— То не дохтур, Нюшкин кобель, — заявил Поликарп. — Наследство ейное хочет заграбастать.
— А ты его заграбастать не желаешь? — уточнил Шелагуров.
— То, барин, вас не касается.
— Из-за наследства доктора избил?
Поликарп с Фролом беспокойно переглянулись.
— Не было такого, — заявил Пшенкин. — Пальцем никого не тронул.
— Разве? У меня свидетели имеются.
— И у меня. Сыновья. И Фрол подтвердит.
Помещик вытащил из-за пазухи какую-то бумажку и помахал ею перед Фролом:
— Подтвердишь?
Староста молчал. Взгляд его метался: то на Поликарпа посмотрит, то на бумажку, то на бывшего барина.
— Что? Язык проглотил? Отвечай, когда спрашиваю, — велел ему Шелагуров.
— Ваша правда, барин, — скороговоркой произнес староста.
Удержать Поликарпа не успели. С криком:
— Ах ты шишо́к[81] недоструганный! — старик развернулся и ударом в ухо сбил Фрола с ног. Падая, староста Суровешкин едва не опрокинул лавку с покойником. — Я тебе щас покажу.
Поликарп попытался еще по бокам Фролу добавить, но сыновьям удалось скрутить забияку-отца.
— Оскорбление побоями при исполнении должностных обязанностей карается заключением в тюрьму на срок от восьми месяцев до двух лет, статья двести восемьдесят пятая, — напомнил Шелагуров старику.
— Не в себе Поликарп. Аль не видите, барин, первенца нашего убили? — кинулась на выручку мужа старуха.
— Что не дает ему права кидаться на людей. Сперва доктора, теперь Фрола поколотил. Придется ему вместо кладбища в кутузку.
— Пожалейте, старика, Ляксандр Ляксеич! — бросилась в ноги бывшему помещику старуха Пшенкина. — Как про Петеньку узнал, последнего разума лишился. Не ведает, что творит. Простите, простите.
