Тогда Таффи ударил меня. Сильно. Один раз. А потом снова тряхнул меня в одну сторону и почти мгновенно — в другую, а я поняла, что так наказывала его мать, до звона в ушах. Когда соленая кровь залила мой рот, я поняла, что дело сделано. Я была на
В середине тернового куста нашлось пустое место, заросшее мягкой травой и ежевикой, укрывшей меня. Я присела на корточки и застыла, дрожа от страха и боли. Я сделала это, но ох, какой ценой. Я слышала, как они кричали и хлестали ветки терновника палками. Как будто я была настолько глупа, чтобы оставить свое убежище! Они обзывали меня, но не могли меня разглядеть и даже не были уверены, что я все еще там. Я не издавала ни звука, просто открыла рот и запрокинула голову, чтобы остановить кровь. Во рту что-то порвалось, кусок кожи, который шел от внутренней части языка к нижней челюсти. Больно. Много крови.
Позже, когда они ушли, и я попыталась выплюнуть кровь, стало еще больнее. Мой язык теперь болтался во рту, как кусок кожи на старом ботинке. Когда день склонился к вечеру и тени удлинились, я выползла из своего колючего приюта. Я вернулась в поместье длинной петляющей тропинкой. Я остановилась у ручья и смыла кровь с губ. Когда я спустилась к столу, оба родителя пришли в ужас при виде моих растущих синяков на лице и заплывшего левого глаза. Мама спросила, как это случилось, но я только покачала головой и даже не попыталась заговорить. Поела я немного. Свободно болтающийся язык мешал мне. Дважды я укусила себя, после чего сдалась и сидела, глядя на недоступную еду. В течение следующих пяти дней мне трудно было есть, и язык ощущался как странный лоскут, болтающийся во рту.
И все же, все же это был путь, который я выбрала. А когда боль утихла, я была потрясена тем, как свободно может двигаться мой язык. В одиночестве, по ночам, когда мама думала, что я сплю, я упражнялась, проговаривая слова. Звуки, которые ускользали от меня прежде, слова, неожиданные в начале и быстрые в конце, стали мне доступны. До сих пор я не разговаривала, но теперь это был мой выбор, а не необходимость. С мамой я начала говорить более четко, но все-таки очень тихо. Почему? Потому что я боялась изменения, которое сотворила в себе. Уже мой отец посматривал на меня по-другому, ведь он видел, что я могу держать перо. И смутно догадывался, что девочки осмелились напасть на меня, потому что я надела розовое платье, чем заявила свой высокий статус, которого, как они считали, я не заслуживаю. Если я начну говорить, отступятся ли от меня слуги, милая кухарка Натмег и наш важный дворецкий? Я боялась, что речь сделает меня еще большим изгоем, чем сейчас. Я так жаждала общения хоть с кем-нибудь. Это могло привести меня к гибели.
Я должна была усвоить урок из всего случившегося. Я этого не сделала. Я была одинока, а в одиноком сердце поселяется голод, который сильнее здравого смысла и гордости. Лето продолжалось, рот зажил, и я снова начала подсматривать за детьми. Поначалу я наблюдала за ними на расстоянии, но было слишком неудобно рассматривать их издалека, где я не могла услышать, что они говорят или увидеть, что они делают. Потом я научилась обгонять их и забираться на дерево, чтобы сверху смотреть на их игры. Я думала, что это очень умно.
Это могло плохо закончиться. Так оно и вышло. Этот день, яркий, как сон, я отлично помню. Они заметили меня, когда я чихнула. Сначала они кидались в меня, и хорошо, что желуди и шишки были лучшими из боеприпасов, которые Таффи смог найти. Потом я решила залезть повыше. Но дерево, достаточно тонкое для маленького ребенка, было слишком слабое для трех детей, трясущих его. Какое-то время я болталась на верхушке, а потом упала по широкой дуге и приземлилась на спину. Оглушенная, беспомощная, я лежала и никак не могла вздохнуть. Они замолкли и, пораженные, подкрались ко мне.
— Мы ее убили? — спросила Эльм.
Я слышала, как Леа с ужасом втянула воздух, а потом дерзко крикнула Таффи:
— Давай-ка проверим!
