Моя реакция удивила меня самого. Я опустил глаза. Где-то глубоко в сердце старый волк предупредил меня: «Пристально смотреть в чьи-то глаза — грубость. Не напрашивайся».
Мгновением позже я посмотрел на Би, но она тоже отвела взгляд. Я наблюдал за ней и думал, не померещилось ли мне? Она так напоминала дикое животное, что я слегка испугался. А если она унаследовала мой Уит? Я не трогал ее разум, но это значило, что я и не охранял его. Не могла ли она по наивности уже связаться с животным? Одна из кухонных кошек, например? Но в ее повадках нет ничего кошачьего. Нет. Если что в ней и есть, так это замашки волчонка, но вряд ли она видела хоть одного волка. Тем не менее вот еще одна загадка от моего необычного ребенка.
— Ты меня слушаешь? — спросила Неттл и я вздрогнул. В ее темных глазах сверкал огонь, как у ее матери.
— Нет. Извини, я не слушал.
Я думал о том, чему должен научить ее, и это меня отвлекло. И дало еще больше причин оставить ее здесь, со мной. Я вспомнил инцидент с лошадью и похолодел. Если у Би есть Уит, дом — самое безопасное место для нее. Теперь к людям Уита относились терпимо, но привычный образ мыслей отмирает медленно. В Баккипе по-прежнему много народа, которые могут решить, что такого ребенка лучше повесить, разрезать на части и сжечь.
— А сейчас ты слушаешь? — настойчиво спросила Неттл.
С усилием я оторвал взгляд от Би и посмотрел на нее.
— Да.
Она задумчиво прикусила нижнюю губу. Она собиралась предложить мне сделку, которая ей не нравилась.
— Я вернусь через три месяца. Если она хоть немного будет выглядеть заброшенной, я забираю ее. Это мое последнее слово, — и добавила мягче: — Но если до этого ты поймешь, что откусил больше, чем можешь проглотить, дай мне знать и я немедленно за ней пришлю. Или ты привезешь ее в замок сам. И обещаю, я не скажу «я тебя предупреждала», просто возьму ее.
Мне хотелось сказать ей «этого никогда не случится». Но с годами я научился не искушать судьбу, ибо мне всегда казалось, что я постоянно делаю именно те вещи, которые поклялся не делать. Так что я кивнул своей грозной дочери и мягко ответил:
— Это кажется справедливым. А теперь тебе надо добраться до кровати и поспать, если ты собираешься встать рано утром.
— Это точно, — согласилась она и протянула руку ребенку. — Пойдем, Би. Теперь нам обеим пора спать, и не спорь.
Би опустила голову, ее нежелание было очевидно. Я вмешался.
— Я сам уложу ее. Я сказал, что могу полностью о ней позаботиться. Значит, начну прямо сейчас.
Неттл колебалась.
— Я знаю, что ты сделаешь. Ты оставишь ее, пока она не уснет у огня, а потом просто отнесешь ее в постель.
Я посмотрел на нее, понимая, что у нас одинаковые воспоминания. Не раз я засыпал у очага на конюшне Баррича, с куском упряжи или игрушкой в руках. А просыпался под шерстяным одеялом на своем тюфяке рядом с его кроватью. Подозреваю, то же самое он делал и для Неттл, когда она была маленькой.
— Ни одному из нас от этого хуже не стало, — заметил я.
Она быстро кивнула, глаза ее наполнились слезами. Потом она повернулась и вышла. Я смотрел на нее как в тумане. Она опустила плечи. Она была побеждена. И осиротела. Она уже взрослая, но ее мать умерла так же быстро, как и человек, воспитавший ее. И хотя перед ней был отец, она чувствовала себя одинокой.
Ее одиночество усилило мое. Баррич. Сердце сжала тоска по нему. Он был человеком, за которым я бы пошел, к чьему совету прислушался бы даже сейчас. Кетриккен слишком сдержанна, Чейд слишком самоуверен, Дьютифул слишком молод. Шут слишком далеко.
Я удержался от изучения этих потерь. Молли не отказывала себе в удовольствии отчитывать меня за этот недостаток. Если случалось что-то плохое, я немедленно связывал это с чем-то плохим в прошлом или будущем. А когда я грустил, я был склонен погрузиться в горе, нагромождать беду за бедой и валяться на них, как дракон на сокровищах. Мне нужно сосредоточиться на том, что у меня есть, а не на том, что я потерял. Нужно помнить про завтра и про завтрашние обязанности, которые я на себя взял.
Я посмотрел на Би, и она сразу отвернулась. Даже с ноющим сердцем, я улыбнулся.
— Теперь мы вдвоем, нам нужно поговорить, — сказал я ей.
Замерев, как статуя, она какое-то время смотрела в огонь. Потом медленно кивнула. Ее голос был высоким и слабым, но чистым. А произношение было не ребяческим.
— Ты и я
