Я действительно не ожидал ответа от нее. Этот кивок и все, сказанное ею ранее, стали самым долгим разговором со мной. Раньше она обращалась ко мне коротко, когда просила больше бумаги или когда требовалась моя помощь, чтобы заточить перо. Но это, это было по-другому. Сейчас, глядя на свою маленькую дочь, я наполнился леденящим пониманием. Она была совершенно не такой, какой я себе ее представлял. Странное ощущение, будто исчез привычный образ, и я рухнул в неизвестность. Это мой ребенок, напомнил я себе. Дочь, о которой мы с Молли так долго мечтали. Со времени странной беременности Молли и рождения Би я пытался примириться с тем, что думал о ней. Однажды ночью, девять лет назад, я умирал от страха за свою любимую жену, считая ее помешанной, а стал отцом крошечного, но прекрасного младенца. В первые месяцы ее жизни я отчаянно мечтал, как и любой родитель. Что она будет умной, доброй, красивой. Что она захочет, чтобы мы с Молли всему научили ее. Она будет смешливой, любопытной и непоседливой. Станет для нас компанией, пока растет, и конечно, обычное желание — будет утешением нашей старости.
Но шло время, а она не росла, не говорила, и мне пришлось столкнуться с ее особенностями. Как червь медленно вгрызается в яблоко, так и понимание насквозь проело мое сердце. Она не вырастет, не будет смеяться. Би никогда не станет ребенком, которого я придумал.
Хуже всего было то, что я уже отдал свое сердце этому воображаемому ребенку, и мне было ужасно трудно простить Би. Ее существование ввергло мою жизнь в палитру эмоций. Тяжело было убивать надежду. Учитывая, что ее развитие шло с большими задержками, я долго надеялся, что рано или поздно она сможет догнать своих сверстников. Каждое крушение этой надежды становилось все тяжелее. Глубокую печаль и разочарование иногда сменяла внезапная злость на судьбу. При всем этом я льстил себе, что Молли не знала о моем двойственном отношении к ребенку. Чтобы скрыть, как мне трудно принять ее такой, какая она есть, я начал яростно защищать ее. Я стал нетерпим к тем, отмечал ее особенности. Она получала все, что хотела. Я никогда не принуждал ее пробовать то, что ей не нравится. Молли совершенно не ведала, что Би проигрывала в сравнении с моим воображаемым ребенком. Она выглядела довольной и безрассудно любила дочку. Я так и не решился спросить ее, не видела ли она в Би другого ребенка. Я отказывался думать об этом и всем сердцем желал, чтобы она ни о чем не догадалась.
Я задавался вопросом, что будет с ней, когда она вырастет, а мы постареем? До того вечера, когда она удивила меня, запомнив двадцать семь предметов за один раз, я считал, что она знает очень мало слов. И только недавно я стал мудрее и научился наслаждаться ее существованием. Наконец-то я расслабился и стал радоваться удовольствию, которое она приносила матери. Страшные бури разочарования сменились безмятежным смирением. Би — просто Би и ничего большего.
Но теперь Би ясно разговаривает со мной, и мне стало стыдно. Прежде я вылавливал в ее бормотании слова как золотые монеты. Сегодня я почувствовал огромное облегчение. Пусть немного, но она может говорить. Почему стыд? Мне стало стыдно, что внезапно любить ее немой стало гораздо проще.
Я подумал о старой басне и решил, что выбора у меня не было. Я взял быка за рока. Но осторожно.
— Ты не любишь разговаривать?
Она слегка покачала головой.
— Значит, ты не разговаривала со мной, потому что…
Опять вспышка бледно-голубых глаз.
— Не надо было говорить с тобой. Была мама. Мы много были вместе. Она слушала. Даже когда я плохо говорила, она понимала меня. Она понимала все без слов, которые нужны тебе.
— А теперь?
Ее маленькие плечи отвернулись от меня, корчась в беспокойстве.
— Теперь надо. Чтобы оставаться в безопасности. Но раньше безопаснее было молчать. Чтобы слуги привыкли. В основном они хорошо относятся ко мне. Но если я вдруг заговорю с ними, как сейчас с тобой, если они подслушают, как я говорю, они станут меня бояться. А потом решат, что я угрожаю им. И взрослые тоже станут опасными.
— Как и дети.
Кивок. Не более чем, но и без того все было ясно. Конечно. Она такая способная. Такая большая. Этот голосок, выговаривающий такие взрослые слова. И так страшно слышать эти рассуждения, будто передо мной Чейд, а не моя маленькая дочь. Я думал, она будет говорить по-детски, я бы обрадовался простой логике ребенка. Вместо этого маятник качнулся в другую сторону, и от смирения перед немотой дочери я перешел к страху, что она невероятно сложная и, возможно, даже двуличная.
Она посмотрела на мои ноги.
— Теперь ты немного боишься меня.
Она склонила голову и сложила ручки на скрещенных ногах, ожидая моей лжи.
— Беспокоюсь. Не боюсь, — неохотно признал я. Я пытался найти правильные слова, но не мог и остановился на: — Я… поражен. И немного расстроен, что не догадывался о твоей способности так говорить и думать. Это нервирует, Би. И все же люблю я тебя намного сильнее, чем боюсь. Со временем я привыкну к… к настоящей тебе.
