Потом я убежала. Я надеялась, что покинула комнату прилично, но, очутившись в коридоре, я побежала. Я проскользнула мимо двух слуг, несущих свернутый ковер, пересекла зал и нашла дверь моей старой комнаты. Я заперлась в ней.
Очаг вычистили, в комнате было пусто и холодно. Ободранная рама кровати походила на скелет. Я заставила себя открыть дверь в комнату для прислуги и заглянуть туда. Она тоже была пуста. Тяжелая кровать еще стояла в углу, изголовье аккуратно загораживало тонкую панель, скрывающую мой вход. По крайней мере, это сбережет его.
Я медленно вернулась в комнату. Пустая каминная полка. Исчез синий керамический подсвечник. Нет крошечной вырезанной совы, которую мы с мамой купили на рынке в Приречных дубах. Я открыла свой маленький сундук для одежды. Пусто. Большой сундук у подножия моей старой кровати. Пусто, только слабый аромат кедра и лаванды. Убрали даже пакетики. Не было синего шерстяного одеяла, истертого до полупрозрачности. Не осталось ни одной моей старой туники и ночной рубашки. Все эти стежки, сделанные рукой мамы, превратились в пепел, защищая обман отца, чтобы никто не узнал, что в ту ночь мы сожгли тело. У меня осталась только та одежда, которую я унесла в мамину комнату, где спала. Я спрятала там и ночную рубашку. Если они не нашли и не унесли ее!
Я скрестила руки на груди и сжимала их, вспоминая остальные пропавшие вещи. Вырезанная «книга» про травы, которую я всегда держала у кровати. Подсвечник для моего ночного столика. Меня охватил ужас, я упала на колени и открыла ящик стола. Исчезли, все жирные ароматные свечи, сделанные мамой, исчезли. Я никогда не спала в этой комнате без того, чтобы не сжечь одну из них, пока засыпаю, и не могла себе представить, что останусь в новой комнате без их утешительного аромата. Я смотрела в тусклую пустоту ящика, и сжалась, запустив ногти в ладони, чтобы не разлететься на куски. Я зажмурилась. Если медленно вдыхать носом, то можно ощутить слабый запах аромат когда-то лежавших здесь свечей.
Я и не знала, что он здесь, пока он не сел на пол позади и не обнял меня. Мой отец заговорил мне в ухо.
— Би, я спас их. Я пришел сюда, поздно ночью. Я забрал свечи и несколько других вещей, которые, я знал, ты любишь. Я сохранил их для тебя.
Я открыла глаза, но не расслабилась в его руках.
— Ты должен был сказать мне, — свирепо ответила я, внезапно разозлившись. Как он мог позволить мне ощутить потерю, даже на такое короткое время? — Ты должен был разрешить мне прийти сюда и забрать мои любимые вещи прежде, чем их могли сжечь.
— Ты права, — признал он, а затем добавил: — Тогда я не подумал об этом. Это надо было сделать немедленно. Слишком многое здесь происходит, и очень быстро.
Я холодно спросила:
— Так что ты сохранил? Мои свечи? Мою книгу о травах? Мою статуэтку-сову, подсвечник? Ты сохранил мое синее одеяло? Тунику с ромашками, вышитыми по подолу?
— Я не сохранил синее одеяло, — хрипло признался он. — Я не знал, что оно нужно.
— Ты должен был спросить меня! ДОЛЖЕН!
Я не хотела этих слез, которые внезапно заполнили глаза и застряли в горле, мешая дышать. Я не хотела огорчаться. Я хотела разозлиться. В злости меньше боли. Я повернулась и сделала то, что никогда не делала раньше. Я ударила отца, так сильно, как только смогла. Мой кулак стукнул в напряженные мышцы его груди. Это были не удары маленькой девочки. Я била со всей силы, желая причинить ему боль. Я била и била его, пока не поняла, что он сам позволяет мне делать это, что он может в любой момент схватить мои руки и остановить меня. Возможно, он даже ждал эту боль. Сразу все стало бесполезным и даже гораздо хуже. Я остановилась и посмотрела на него. Его лицо было покойно, глаза мягко смотрели на меня, не защищаясь от моего гнева. Он просто принял его.
Это не вызвало во мне жалости, а только еще больше рассердило. Это моя боль. Я потеряла вещи, которые были мне дороги. Как он смеет так смотреть на меня, когда сам во всем виноват? Я сжалась, сложив руки на груди, склонила голову, чтобы не видеть его. Когда он положил одну руку на мою щеку, а другую — мне на затылок, я только напряглась и сжалась еще сильнее.
Он вздохнул.
— Я делаю все возможное, Би, но иногда у меня не получается. Я спас то, что считал важным для тебя. Когда захочешь, скажи мне, и мы перенесем вещи в твою новую комнату. Я хотел сделать сюрприз. Я думал, тебе нравятся Желтые покои. И ошибся. Слишком большая перемена, слишком быстрая, и я должен был посоветоваться с тобой.
Я не расслабилась, но слушала.
— Вот. Больше никаких сюрпризов. Дней через пять мы с тобой поедем в Приречные дубы. Рэвел подумал, что тебе, возможно, захочется выбрать ткань для плотных зимних рубашек. И мы зайдем к сапожнику, чтобы не ждать, пока он доберется сюда. Думаю, твои ноги за этот год очень выросли. Рэвел сказал мне, что ты нуждаешься в новых ботинках и сапогах. Для верховой езды.
Это так потрясло меня, что я взглянула на него. Его глаза по-прежнему были печальны, но он мягко продолжил:
— Это было для меня неожиданностью. Очень приятной неожиданностью.
