— Я был бы рад, если бы вы это сделали. Сидеть в кругу и марать чернилами пальцы — по-моему, это скучно. Па сказал, что это доказывает, что у вашего отца щедрое сердце, как он всегда говорит. С ним не все согласны. Некоторые говорят, что у арендатора злые глаза даже когда он вежливо разговаривает. Никто не мог вспомнить случай, чтобы он был жестоким или несправедливым, но многие утверждают, что только влияние вашей матери сделало его добрым и они ждали, что всем станет хуже, когда она умерла. Когда он привел сюда эту женщину, некоторые говорили, что она похожа на его родственницу, а другие считали, что она похожа на тех, кто ищет легкой жизни с богатым мужчиной.
Я замерла, приоткрыв рот. Чем больше я его слушала, тем больше холодело мое сердце. Наверное, он принял это за горячий интерес, а не за искреннее желание больше ничего этого не слышать. Он кивнул мне.
— Правда. Некоторые так и говорят. Например, той ночью, когда половина слуг не спали до рассвета, потому что эта женщина кричала о призраках, а на следующее утро Рэвел напал на них, возмутившись из-за насекомых в вашем постельном белье, и из-за того, что ваш отец так разозлился, что сжег его. «Как будто он вообще заботится о ней. У мальчишки сапожника одежда лучше, чем у нее».
Он запнулся, встретив мой возмущенный взгляд. Возможно, он вдруг вспомнил, с кем говорит, потому что повторил:
— Это говорили они, а не я!
Не скрывая ярости, я требовательно спросила:
— КТО говорил все это? Кто эти «они», которые говорят такую ужасную ложь про моего отца и издеваются надо мной?
Вдруг он из друга он превратился в слугу. Он стащил с головы шапку и потупился. Его уши покраснели, но не от мороза. Он осторожно сказал:
— Простите меня, госпожа Би. Я заболтался некстати, это нехорошо с моей стороны. Это просто сплетни, они не для ушей леди, и мне стыдно, что я повторял их. Мне пора работать.
И он отвернулся от меня, мой первый и единственный друг, взял недоуздок Присс и повел ее прочь.
— Персеверанс! — по-королевски важно прокричала я.
— Я должен позаботиться о вашей лошади, госпожа, — виновато ответил он через плечо.
Он уходил быстро, опустив голову. Присс казалась удивленной это спешкой. Я стояла на подставке, не зная, что делать. Закричать погромче и вернуть его? Убежать и никогда, никогда не возвращаться в конюшню? Разреветься и свернуться в комочек?
Я стояла, не решаясь двинуться, и смотрела, как он уходит. Когда он и лошадь исчезли в конюшнях, я спрыгнула и побежала. Я добежала до могилы мамы и присела на ледяную каменную скамью рядом. Я сказала себе, что не настолько глупа, чтобы думать, что моя мама где-то здесь. Это было просто место.
Мне еще никогда не было так больно, и трудно сказать, от чего: от его слов или от моего поступка. Глупый мальчишка. Понятно, что я рассердилась и захотела узнать, кто говорит все эти гадости. Почему он рассказал мне о них, если он не собирался назвать людей? А эти уроки для других детей Ивового леса? Я не возражала, если бы там был Персеверанс, но если придут Таффи, Эльм и Леа, их мнение обо мне расползется среди детей, как яд. Конечно, Персеверанс охотнее будет дружить с большим мальчиком, как Таффи, чем с кем-то вроде меня. Эльм и Леа теперь помогали прислуживать за столом. Достаточно было только взглянуть на них, чтобы понять, что они объединили усилия и вместе оттачивают свои язычки как лезвия на точильном камне. Они смеются надо мной. Как, по-видимому, и другие уже издеваются надо мной из-за моей внешности.
Я покачала ногами, обутыми в прошлогодние сапоги, потрескавшиеся по бокам. Пока я бежала, на толстых штанах появились затяжки от веток. Колени были испачканы, к ноге прилип сухой лист. Должно быть, я где-то упала. Я встала, вытащила тунику из штанов и рассмотрела ее. Она была чистая, но вся в пятнах. После того, как мою комнату убрали, у меня стало гораздо меньше одежды. Я чувствовала смутную тревогу из-за того, что часть моей одежды, по-видимому, сожгли. Наверное, я должна проверить состояние моих вещей. Я отковырнула кусочек грязи с туники и заправилась. Я надела ее всего день или два назад. Пятно на груди была старое. Грязь и пятна — это разные вещи, подумала я. Если вы, глядя на кого-то, не знаете, что это пятна, то можете принять их за грязь. Я обдумала эту мысль. Все это огорчало. Занятия с детьми, которые ненавидели меня и стали бы щипать, тыкать и издеваться надо мной при любой возможности. Разговоры об отце и обо мне, которые мне не понравились. Они верили в ложь только потому, что она походила на правду. Еще они могли думать, что отец не заботится обо мне. Когда мама была жива, она делала все необходимое, чтобы содержать меня чистой и опрятной. Я не стала об этом задумываться. Она делала это для меня, одно из многих, что она делала для всех нас. Теперь она умерла. И мой отец не стал делать это для меня, потому что, медленно подумала я, это не так важно для него. Он видел меня, но не трещины на моих ботинках и не пятна на моей тунике. Он говорил, что мы должны «все исправить», но так ничего и не сделал.
