Слуги сначала испытывали к ней любопытство, а потом – жалость. Молли чуть ли не шипела на них и всю заботу о ребенке взяла на себя. Им она никогда бы не призналась, что с малышкой не все в порядке. Но поздно ночью ее тревоги и страхи за ребенка сгущались.
– Что с ней будет, когда я умру? – спросила она меня как-то вечером.
– Мы о ней позаботимся, – сказал я, но Молли покачала головой.
– Люди жестоки, – возразила она. – Кому мы сможем так довериться?
– Неттл? – предложил я.
Молли снова покачала головой.
– Должна ли я жертвовать жизнью одной дочери, чтобы она ухаживала за другой? – спросила она, и у меня не нашлось ответа.
После столь долгих разочарований надежда превращается во врага. Нельзя сбить с ног того, кому не помогали встать, и я научился избегать надежды. Когда однажды в полдень, на второй год жизни Би, Молли сообщила, что наша девочка окрепла и лучше держит голову, я кивнул и улыбнулся – и только. Но к концу второго года Би перекатывалась, а спустя время уже сидела без опоры. Она росла, однако оставалась крохой для своего возраста. В три года она начала ползать, а потом встала на ноги. На четвертом году ковыляла по комнате – странно было видеть, как ходит такой маленький ребенок. В пять Би следовала за матерью повсюду. У нее выросли зубы, и она начала издавать невнятные звуки, которые понимала только Молли.
Ее интерес вызывали самые странные вещи. Текстура кусочка ткани или ветер, качающий паутину, привлекали ее внимание. Потом малышка начинала неистово размахивать руками и бессвязно лопотать. В этом клокочущем потоке звуков нет-нет да и мелькало понятное слово. То, как Молли беседовала со своей дочкой, за нее проговаривая реплики в воображаемом разговоре, одновременно радовало и сводило с ума.
Мы большей частью держали Би при себе. Ее старшие братья и сестра не приезжали так часто, как когда-то, – растущие семьи и собственные дела отнимали все их время. Они навещали нас по возможности, изредка. К Би они были добры, но понимали, что жалеть ее бессмысленно. Она станет такой, какой суждено. Они видели, что Молли это устраивает, и раз уж дитя стало утешением для их матери на старости лет, о большем и думать не стоило.
Нед, мой приемный сын, приходил и уходил в перерывах между своими менестрельскими скитаниями. Чаще всего он приезжал в самое холодное время года, чтобы месяц провести с нами. Он пел и играл на свирели, и Би была самым благодарным слушателем, о каком только может мечтать менестрель. Она устремляла на него взгляд бледно-голубых глаз и слушала музыку, приоткрыв крошечный рот. Она не шла в постель по доброй воле, пока Нед был с нами, если только он не провожал ее в комнату, чтобы сыграть тихую, медленную мелодию, пока малышка не уснет. Возможно, потому он и принял Би такой, какой она была, и, когда приезжал в гости, всегда приносил ей простые подарки вроде нити ярких бус или мягкого шарфа с рисунком из роз.
В те ранние годы Неттл приезжала чаще всех. Я видел, что она жаждет подержать сестру, но Би реагировала на ее прикосновение, как и на мое, так что Неттл приходилось довольствоваться тем, что она рядом с сестрой, хоть и не может о ней позаботиться.
Однажды ночью, очень поздно, когда я покинул свой тайный кабинет, мой путь пролег мимо детской Би. Я увидел сквозь приоткрытую дверь, что внутри горит свет, и приостановился, подумав, что Би могла приболеть и Молли сидит с ней. Но, заглянув внутрь, я увидел не Молли, а Неттл – она сидела у постели сестры и смотрела на нее сверху вниз с трагичным и тоскливым выражением. Она негромко говорила:
– Годами я мечтала о сестре. О той, с кем можно будет делиться мечтами, заплетать друг другу волосы, дразниться из-за мальчиков и подолгу гулять вместе. Я думала, что научу тебя танцевать, и у нас появятся общие секреты, и мы будем вместе готовить поздно ночью, когда все другие уснут. И вот ты здесь, наконец-то. Но ничего этого у нас не будет, верно? И все же я тебе обещаю, маленькая Би. Что бы ни случилось с нашими родителями, я всегда буду о тебе заботиться. – И потом моя Неттл уронила лицо в ладони и расплакалась.
Я тогда понял, что она оплакивала сестру, которую придумала, в точности как я все еще тосковал по совершенной маленькой девочке, которую мы с Молли обрели в моих мечтах. У меня не нашлось слов утешения ни для кого из нас, и я тихонько ушел.
