– Чем закончились… – Я был там в тот день, когда история моей мачехи закончилась. Я вспомнил об этом, и внезапно случившееся предстало передо мной в совершенно ином свете. Я прочистил горло. – Ну что ж. Это случилось ранней весной. Сливовые деревья начали просыпаться после зимы, и леди Пейшенс хотела их обрезать до того, как бутоны превратятся в цветы. К тому времени она была уже очень пожилой дамой, но продолжала беспокоиться из-за своих садов. И она настояла на том, что высунется из окна на верхнем этаже и будет выкрикивать наставления работникам, занимающимся обрезкой деревьев.
Я невольно улыбнулся, вспомнив об этом. Би почти смотрела на меня, лицо ее выражало напряженный интерес, лоб сморщился.
– Она выпала из окна?
– Нет. Удивительное дело, но нет, не выпала. Однако ей не понравилось, как делали обрезку. И она заявила, что пойдет и заставит работников делать все, как ей хочется, и еще принесет в дом обрезанных ветвей, чтобы они зацвели в вазах на столе. Я предложил сходить за ними, но она удалилась в свою комнату, а потом вернулась, неуклюже топая в своих ботинках и теплой шерстяной накидке. И вышла наружу.
Я помедлил. Я все помнил так четко… Синее небо, порывы ветра, и глаза Пейшенс, пылающие негодованием оттого, что команда садовников не прислушивается к ее указаниям.
– И что потом?
– Ее не было какое-то время. Я был в маленькой столовой, когда услышал, как хлопнула дверь. Леди Пейшенс звала меня прийти и забрать обрезанные ветки. Я вышел в холл и увидел, как она идет с большой охапкой, на ходу роняя веточки и кусочки мха. Я собирался взять ее ношу, как вдруг она замерла. На что-то уставилась, приоткрыв рот, и ее щеки, розовые от холода, вспыхнули еще сильнее. Потом она воскликнула: «Чивэл! А вот и ты!» И раскинула руки, и ветки разлетелись во все стороны. Она широко-широко развела руки и сделала два быстрых шага куда-то мимо меня. И упала.
У меня на глазах выступили слезы. Я сморгнул их, но не смог остановить.
– И умерла, – прошептала Би.
– Да, – хриплым голосом сказал я и вспомнил, каким безвольным было тело Пейшенс в моих объятиях, когда я схватил ее и повернул лицом к себе. Глаза у нее были мертвые, открытые, но на губах все так же цвела улыбка.
– Она приняла тебя за своего мертвого мужа, когда увидела.
– Нет. – Я покачал головой. – Она на меня не смотрела. Она смотрела мимо меня, на что-то в коридоре за моей спиной. Не знаю, что она увидела.
– Она увидела его, – решила Би с великой убежденностью и кивнула самой себе. – Он наконец-то к ней пришел. Это хороший конец истории. Можно, я буду держать здесь ее книгу, ту, что о травах?
Я спросил себя, придет ли ко мне Молли когда-нибудь. В душе моей встрепенулась надежда. Потом я вернулся к реальности, к маленькой комнате и моей дочери, сидевшей за откидным столом.
– Ты можешь хранить здесь книги, если захочешь. Можешь хранить тут все, что пожелаешь. Я разрешаю тебе взять свечи и трут, если ты пообещаешь мне быть с ними очень осторожной. Но помни, эта комната и вход в нее – секрет, и его нужно хранить. Только ты и я знаем о том, что они существуют. Важно, чтобы это осталось нашей тайной.
Она кивнула с серьезным видом и спросила:
– Можешь показать мне, куда идет другой коридор, мимо которого мы прошли, и как открывать другие двери?
– Может, завтра. Прямо сейчас надо все плотно закрыть и идти к человеку, который заботится об овцах.
– К Лину, – мимоходом напомнила Би. – Овцы на попечении пастуха Лина.
– Да. К Лину. Нам надо с ним поговорить. – Мне в голову пришла идея. – У него есть сын, по имени Бож, он со своей женой и маленькой дочкой живет в том же доме. Может, ты хотела бы с ними познакомиться?
– Спасибо, но нет.
Ее жесткий ответ убил во мне надежду. Я знал: она что-то от меня скрывает. Я терпеливо молчал и ждал, пока Би возьмет лампу, чтобы первой пройти по узкой лестнице. На перекрестке с другим коридором она мечтательно приостановилась, подняла лампу, чтобы вглядеться во тьму, но потом с коротким вздохом повела нас обратно в мой кабинет. Я держал лампу, пока Би закрывала панель и закрепляла ее. Потом я задул лампу и раздвинул шторы, чтобы впустить серый свет. Шел дождь. Я моргнул, пока глаза привыкали, и понял, что ночью, должно быть, лег иней. Листья берез изменились, осень вызолотила их прожилки и края. Приближалась зима. Я все никак не мог заговорить.
– Я не нравлюсь другим детям. Им от меня не по себе. Они видят перед собой младенца в девчачьем наряде, а потом, когда я начинаю делать разные вещи – ну, например, чищу яблоки острым ножом, они думают… не знаю я, что они думают. Но когда я захожу в кухню, сыновья Тавии оттуда выходят. Раньше они приходили каждый день, чтобы ей помогать. Теперь не приходят. – Она отвернулась. – Эльм и Леа, кухонные служанки, ненавидят меня.
– Ох, Би, они тебя не ненавидят! Они тебя едва знают. А сыновья Тавии в таком возрасте, что им уже пора работать с отцом, учиться тому, чем он занимается весь день. Ты тут ни при чем, Би. – Я смотрел на свою маленькую дочь с сочувственной улыбкой.
