– Ну да, все так. Кое-кто о таком судачит. Той ночью, когда половина слуг не спала до рассвета из-за того, что та женщина вопила: «Призрак! Призрак!» – а потом наутро Ревел обрушился на них как лавина, ярился и стыдил, дескать, в вашей постели клопов нашли, и ваш отец так рассердился из-за этого, что сжег ее прямо ночью. «Можно подумать, ему есть до нее дело – вон она бегает, одетая, как сынишка сапожника». – Тут он осекся, увидев гнев на моем лице. Наверное, внезапно вспомнил, с кем говорит, потому что выпалил: – Это они так сказали, не я!
Не скрывая ярости, я требовательно спросила:
– От кого ты это слышал?! Кто эти «они», кто говорит такую ужасную ложь о моем отце и насмехается надо мной?
Он в одночасье сделался слугой, а не другом. Стянул зимнюю шапку с головы и, держа ее перед собой, потупился. Уши у него сделались алые, но не от холода.
Он опасливо проговорил:
– Прошу прощения, госпожа Би. Я забылся и позволил себе лишку, это ой как неправильно с моей стороны. Это всего лишь слухи, не годятся они для ушей леди, а я их повторил, позор мне. Пойду-ка займусь работой.
Единственный человек, с которым мне удалось подружиться, отвернулся от меня, взял недоуздок Капризули и повел ее прочь.
– Персивиранс! – крикнула я своим самым властным голосом.
– Я должен заняться вашей лошадью, госпожа, – ответил он, полуобернувшись, а потом поспешил прочь, опустив голову.
Капризуля как будто удивилась, что ее так торопят. Я стояла на мостике, споря сама с собой. Поднять голос и приказать, чтоб вернулся? Убежать и никогда-никогда больше не возвращаться в конюшню? Разрыдаться и сжаться в комочек?
Я стояла, замерев в нерешительности, и смотрела, как он уходит. Когда они с моей лошадью вошли в конюшню и скрылись из вида, я спрыгнула и убежала. Отправилась на могилу к маме и немного посидела там на очень холодной каменной скамье. Сказала себе, что я не такая глупая, чтобы думать, будто мама где-то рядом. Это просто такое место. Мне еще никогда не было так обидно, и я не могла понять, из-за того ли, что он сказал, или из-за того, что я ему ответила. Глупый мальчишка. Конечно, я рассердилась и потребовала назвать имена тех, кто говорил такие ужасные вещи, а как же иначе? Почему он мне про них рассказал, если не собирался выдавать болтунов? А как насчет того, чтобы вместе со мной учились и другие дети Ивового Леса? Я бы не возражала против Персивиранса, но, если там будут Таффи, Эльм и Леа, их мнение обо мне распространится как отрава. Конечно, Персивиранс охотнее будет дружить со здоровенным мальчишкой вроде Таффи, а не с кем-то вроде меня. Эльм и Леа теперь время от времени прислуживали за столом; мне и так было не по себе, когда я замечала их краем глаза и видела, как они быстро наклоняются друг к другу и болтают острыми языками, как будто точат ножи об оселок. Они станут надо мной насмехаться. Как, похоже, уже насмехаются другие из-за того, как я выгляжу.
Я вытянула перед собой ноги. Прошлогодние ботинки, кожа вдоль подошвы потрескалась. Штаны все в затяжках, оттого что я по саду хожу напрямик, через кусты. Колени испачкались, и к одной голени прицепился сухой лист. Наверное, я где-то успела присесть. Я встала и одернула подол туники. Не грязная, но в пятнах. С той поры как мою комнату начали чистить и выселили меня оттуда, одежды у меня стало маловато. Я ощутила смутную тревогу – уж не сожгли ли остальное? Наверное, надо бы проверить, как там мои вещи. Я подцепила ногтем кусочек грязи на краю подола, и он отклеился. Я надела эту тунику всего лишь день или два назад. Пятно на груди – старое. «Грязное» и «в пятнах» – это ведь совсем не одно и то же, верно?
Ну, это если знать, что пятна старые, а не свежие. Я призадумалась. До чего же досадно… Уроки с детьми, которые меня ненавидят, которые станут тыкать, щипать меня и насмехаться надо мной при первой же возможности. Ужасные разговоры о моем отце и обо мне. Люди верят в ложь, потому что она похожа на правду. Со стороны и впрямь может показаться, что отец обо мне не заботится. Когда мама была жива, она следила за тем, чтобы я была опрятной и чистой. Я об этом не очень-то задумывалась; просто она это делала для меня, как и многое другое для всех нас. Теперь ее не стало. И мой отец не делает для меня те же самые вещи, потому что, как до меня постепенно дошло, они для него не имеют значения. Он видит меня, а не мои потрескавшиеся по бокам ботинки или то, что все мои туники испятнаны. Он сказал, что нам надо «справляться лучше», но потом ничего не сделал.
И я была в точности как он. Не придавала всему этому значения, пока мне не напомнили. Я встала и отряхнула тунику спереди. Почувствовала себя очень взрослой, решив, что не надо из-за случившегося хандрить или винить отца. Провела рукой по растрепанным волосам. Надо просто сказать ему, что мне нужно, и он все достанет. Ведь достал же для Шун, верно?
