Я перестала слушать. Ревел от радости был сам не свой. Его слова текли мимо меня. Я не знала, что чувствую. Так много новой одежды сразу, и ничего из этого не сшила моя мама… Никто не прикладывал эти вещи ко мне, чтобы проверить длину, никто не спрашивал, хочу ли я по краю цветы или завитушки. Я нахмурилась и попыталась смириться с маминой смертью снова. Каждый раз, когда мне казалось, что это уже позади, какое-нибудь новое доказательство, что ее больше нет, захлестывало меня с головой.
Ревел закончил. Я улыбалась. Улыбалась, улыбалась, улыбалась… В отчаянии посмотрела на отца и с трудом проговорила, запинаясь:
– Это все очень мило. Но все-таки я бы хотела забрать из своей комнаты кое-какие вещи. Спасибо вам всем большое.
И я сбежала. Я надеялась, что мой уход был вежливым, но, выйдя из комнаты, бросилась бежать со всех ног. Промчалась мимо двух слуг, которые несли свернутый ковер, повернула по коридору и нашла дверь в свою прежнюю комнату. Ворвалась внутрь и захлопнула за собой дверь.
Выметенный очаг был пуст и холоден. Ободранная кровать выглядела как скелет. Я заставила себя подойти к комнате для служанки и заглянуть внутрь. Там тоже было голо. Тяжелая кровать все еще стояла в углу, и потайной вход с его замаскированными между панелями петлями был надежно спрятан за изголовьем. Ну хоть его никто не тронул.
Я медленно вернулась в свою комнату. На каминной полке пусто. Синий глиняный подсвечник исчез. Как и резная фигурка совы, которую мы с мамой купили на рынке в Дубах-у-воды. Я открыла свой маленький сундук для одежды. Пусто. Большой сундук в изножье старой кровати. Пусто, если не считать слабого аромата кедра и лаванды. Даже ароматные мешочки забрали. Синее шерстяное одеяло, износившееся до прозрачности, исчезло. Не осталось ни одной старой ночнушки или платья. Все стежки, сделанные маминой рукой, обратились в пепел, чтобы защитить обман моего отца, чтобы никто не узнал, что мы с ним в ночи сожгли труп. Из старой одежды осталось только то, что я отнесла в мамину гостиную. И ночнушка, которую я спрятала. Если только и эти вещи не нашли и не забрали!
Я обхватила себя руками за плечи и крепко сжала, подсчитывая, что еще пропало. «Книга» с гравюрами трав, всегда лежавшая возле кровати. Подсвечник с прикроватной тумбочки. Мной овладел ужас, и я упала на колени перед этой тумбочкой, открыла дверцу. Пропали, все пропали, все до единой, толстенькие душистые свечи, сделанные мамиными руками… Я никогда не засыпала в этой комнате без того, чтобы такая свеча горела, пока я погружаюсь в сон, и я не могла себе представить, как перееду в новую комнату без их утешающего аромата. Я пялилась в тусклые внутренности тумбочки, крепко обхватив себя руками за плечи, вжимая ногти в тело, как будто иначе оно бы разлетелось на части. Я зажмурилась. Медленно вдохнув через нос, ощутила ускользающий аромат, оставшийся от свечей.
Я не почувствовала его приближения, пока он не сел на пол позади и не обнял меня. Потом прошептал на ухо:
– Би, я их сохранил. Я сюда вернулся той же ночью, забрал свечи и другие вещи, о которых знал, что ты их любишь. Я их сохранил для тебя.
Я открыла глаза, но не расслабилась в его объятиях.
– Ты должен был мне сказать, – яростно проговорила я, вдруг рассердившись на него. Как он мог позволить, чтобы я ощутила такую утрату, пусть всего на несколько минут? – Ты должен был позволить мне прийти сюда и забрать важные вещи, прежде чем их сожгут.
– Должен был, – признался он, а потом словно ножом меня полоснул: – Я тогда об этом не подумал. А действовать надо было незамедлительно. Слишком многое тут произошло, и слишком быстро.
Я спросила ледяным голосом:
– Ну и что ты сохранил? Мои свечи? Мою книгу о травах? Мою фигурку совы, мой подсвечник? А синее одеяло? Платье с маргаритками, вышитыми по краю подола?
– Одеяло не сохранил, – хрипло признался он. – Я не знал, что оно важное.
– Надо было меня спросить! Надо! Было! Спросить!
Я рассердилась на себя, что из глаз у меня вдруг хлынули слезы, а горло перехватило. Я не хотела печалиться. Я хотела злиться. Когда злишься, не так больно. Я повернулась и сделала то, чего никогда раньше не делала. Я ударила отца – ударила со всей силы, и кулак мой врезался в крепкие мышцы на его груди. Это не был шлепок маленькой девочки. Я ударила его, собрав все силы, я хотела причинить ему боль. Я ударила его снова, и снова, а потом вдруг поняла, что он мне позволяет это делать, что он мог бы в любой момент схватить меня за руки и остановить. Что он, наверное, даже хотел, чтобы я сделала ему больно. От этого мои действия сделались бесполезными и хуже чем напрасными. Я прекратила и уставилась на него. Лицо его застыло. Он глядел прямо на меня, не пытаясь защититься от моего гнева. Он его принимал, считая справедливым.
