Все пошло наперекосяк, когда дверь трактира распахнулась и захлопнулась опять и внезапно Шун и Фитц Виджилант оказались рядом с нами. По взгляду, который Фитц Виджилант устремил на моего отца, я поняла, что он уже знает о том, что произошло на площади. Я не хотела, чтобы он об этом говорил с отцом. Все осталось в прошлом, и если он опять поднимет эту тему – Риддлу придется о ней снова задуматься. Риддл и мой отец теперь вели себя так, словно все в порядке, но я знала, что поступок моего отца будет грызть сердце Риддла, как червь. Мой отец был его другом, однако Риддл посвятил себя Неттл и страшился той минуты, когда расскажет ей эту историю и раскроет собственную роль в ней.
А вот Шун если что и знала, то ничего не сказала, но зато принялась болтать о том, что ей нужно то и нужно это и что если у моего отца есть деньги, то они могли бы пойти и купить все прямо сейчас, или, быть может, она сначала поест. Она села рядом с моим отцом, а Фитц Виджилант – по другую сторону от Риддла, и они защебетали наперебой, что им требуется то да се, напомнив мне желторотых птенцов, распищавшихся в гнезде. Отец отвернулся от меня, чтобы поговорить с Шун. Это было невыносимо. Мне вдруг стало слишком жарко, и мириады разговоров терзали мои бедные уши. Я потянула Риддла за рукав:
– Мне надо наружу.
– Что? А-а. Уборная позади трактира. И сразу же возвращайся, поняла? – Он отвернулся от меня, чтобы ответить на какой-то вопрос Фитца Виджиланта.
Вот ведь странно: мне запрещено было перебивать наставника, а он даже не думал отвечать мне той же любезностью.
– Это деревенская еда, Лант, – сказал ему Риддл. – Не такая, какую подают в тавернах Баккипа, но ничуть не хуже. Попробуй суп.
Пришлось извиваться, чтобы развернуться на скамье, а потом слезть с нее. Отец даже не заметил, что я ухожу… Когда я шла к двери, какая-то крупная женщина едва не сбила меня с ног, но я увернулась и прошмыгнула мимо нее. Дверь была такая тяжелая, что мне пришлось ждать, пока кто-то ее откроет, чтобы выскользнуть наружу. Там меня приветствовал прохладный воздух; казалось, с приближением вечера суматоха и веселье на улице только нарастают. Я чуть отошла от двери, чтобы меня не ударило, если ее откроют, но и там долго простоять мне не довелось, потому что какой-то мужчина хотел выгрузить телегу дров у дверей соседнего трактира. Так что я перешла на другую сторону улицы и принялась наблюдать за человеком, который жонглировал тремя картофелинами и яблоком. Одновременно он пел веселую песенку. Когда он закончил, я извернулась, чтобы дотянуться мимо новой рыночной сумки к новому кошельку. На дне нашелся полугрош. Я дала его жонглеру, а он улыбнулся и подарил мне яблоко.
Мне пора было возвращаться в трактир к отцу, пусть я и страшилась того, что Шун потащит нас за собой. Но возможно, отец пошлет с ней Риддла или просто даст денег на траты. Посреди улицы остановилась запряженная четверкой повозка, полная бочек с сидром, и мне пришлось ее обойти. Чтобы попасть обратно в трактир, надо было миновать серого нищего.
Я остановилась, чтобы взглянуть на него. Он был таким… пустым. Не из-за грязной просящей ладони на колене, но весь, целиком – как шкурка от сливы, повисшая на ветке, после того как осы украли всю сладкую мякоть и оставили лишь пустую оболочку. Я посмотрела на его пустую ладонь, но поняла, что мне очень не хочется расставаться с двумя медяками. И поэтому я сказала:
– У меня есть яблоко. Хочешь яблоко, нищий?
Он обратил ко мне глаза, словно мог увидеть. Они были жуткие, мертвые и затуманенные. Я не хотела, чтобы он на меня смотрел такими глазами.
– Какая доброта! – сказал он, и я отважно наклонилась, чтобы положить яблоко в его ладонь.
Тут открылась дверь магазина пряностей, и хозяйка, худая и невысокая, вышла наружу.
– Ты! – воскликнула она. – Так и сидишь? Пшел вон! Убирайся, кому говорю! На улице полно народу, а в мою лавку никто не заходит, потому что им не хочется переступать через твои вонючие кости и лохмотья. Прочь! Или придет мой муж с палкой и ты у него попляшешь!
– Ухожу, ухожу, – негромко проговорил нищий.
Его серая рука сомкнулась на красном яблоке. Он спрятал мой дар за пазухой рваной туники и начал медленно и мучительно вставать. Женщина сердито таращилась на него. Я наклонилась, подняла посох, который он пытался нащупать, и вложила ему в руку.
– Какая доброта! – снова сказал он. Крепко сжал палку обеими руками и поднялся на ноги. Качнулся и медленно повел головой из стороны в сторону, а потом жалобно спросил: – На улице никого? Если я сейчас отойду, ни с кем не столкнусь?
– Не столкнешься. Ступай! – резко бросила торговка пряностями в тот самый миг, когда из-за угла выехал фургон и направился в нашу сторону.
Я решила, что никогда и ничего в ее лавке не куплю.
– Стой на месте, – предупредила я нищего. – Тебя раздавят. Подожди, и я переведу тебя на другую сторону.
