Я взглянул на нее, зная, о чем мы оба вспомнили. Не раз я засыпал у очага Баррича в конюшне, держа в руках часть упряжи или простую игрушку. И всегда просыпался под шерстяным одеялом на своей кроватке возле его постели. Я подозревал, что он делал тоже самое для Неттл, когда она была маленькой.
- Никому из нас это не причинило вреда, - сказал я ей. Она коротко кивнула, ее глаза наполнились слезами, она развернулась и ушла.
Я смотрел ей вслед затуманенным взором. Ее плечи были закругленными и опущенными. Она потерпела поражение. И осиротела. Она была взрослой женщиной, но ее мать умерла так же внезапно, как и человек, вырастивший ее. И хотя ее отец стоял перед ней, она была одинока в этом мире.
Ее одиночество усилило мое собственное. Баррич. Мое сердце внезапно затосковало по нему. Он был мужчиной, к котором бы я пошел, тем, чьему совету я бы поверил и в своем горе. Кетрикен была слишком сдержана, Чейд слишком прагматичен, Дьютифул слишком молод. Шут был слишком потерянным.
Я придержал мое сердце от исследования этих потерь. Это была одна из моих ошибок, та, за которую Молли иногда упрекала меня, за потакание. Если что-то плохое настигало меня, я тут же связывал это со всеми плохими вещами, случившимися на прошлой неделе или которые могли произойти на следующей. И когда мне становилось грустно, я был склонен упиваться горем, нагромождая свои беды друг на друга, и разваливаясь на них, как дракон на своих сокровищах. Мне нужно было сфокусироваться на том .что я имел, а не на том, что потерял. Мне нужно было вспомнить, что существует завтра, а также я взял на себя обязательства о завтрашнем дне кое-кого еще.
Я посмотрел на Пчелку, и она немедленно отвернулась. Несмотря на мою сердечную боль, я улыбнулся.
- Нам двоим, нам нужно поговорить, - сказал я ей.
Она уставилась в огонь, все еще будто окаменевшая. Затем медленно кивнула. Ее голос был слабым и высоким, но ясным. Ее дикция не была детской.
- Тебе и мне нужно поговорить, - ее взгляд мерцал в моем направлении. - Но мне никогда не нужно было разговаривать в мамой. Она просто понимала.
Я действительно не ожидал ответа от нее. С ее кивком и ранее сказанными фразами, она уже превысила большую часть своей предыдущей коммуникации, направленной на меня. Раньше когда она говорила , это касалось лишь простых вещей, когда она хотела больше бумаги или был нужен чтобы укоротить для нее перо. Но это, было по-другому. На этот раз, глядя на мою маленькую дочь, холодное осознание происходящего наполнило меня. Она сильно отличалась от той, кем я ее всегда считал. Это было очень странное ощущение, как будто выпустить стрелу в неизвестность.
Это мой ребенок, напомнил я себе. Дочь Молли, о которой я так долго мечтал. Со времени странной беременности Молли и рождения Пчелки, я пытался примириться с тем, кем она является. Однажды ночью девять лет назад, я меня покинул страх, что моя возлюбленная жена была не в себе, чтобы стать отцом крошечного, но совершенного младенца. На протяжении первых нескольких месяцев ее жизни я позволял себе дикие мечты, которые любой родитель имеет по отношению к своему ребенку. Она будет умной и доброй, и милой. Она захочет учиться всему, чему будем ее учить мы с Молли. У нее будет чувство юмора, она будет любопытной и живой. Она составит нам компанию, когда вырастет, и да, эта банальная идея, о нашем утешении в старости.
Затем, за месяцем прошла неделя, а затем года, а она так и не догнала свой рост, не разговаривала, и я был вынужден столкнуться с ее особенностями. Как червь медленно ест яблоко, это знание зарылось и опустошило мое сердце. Она не растет, не смеется и не улыбается. Пчелка никогда не будет ребенком, о котором я мечтал.
Самым худшим было то, что я уже отдал свое сердце тому воображаемому ребенку, и было ужасно сложно простить Пчелку за то, что она им не являлась. Ее существование превратило мою жизнь в гамму эмоций. Мою надежду было так сложно уничтожить. Пока она медленно развивала навыки, которые другие дети получили бы много лет назад, моя надежда так или иначе жила, а сейчас, она должна была бы разгореться во мне. Каждый крах этой тщетной надежды я переносил хуже, чем предыдущий.
Глубокое горе и разочарование иногда уступают место холодному гневу на судьбу. Несмотря на все это, я льстил себе, что Молли не знала о моих двойных чувствах к нашему ребенку. Чтобы скрыть, как трудно было принять ее такой, какой она была, я принялся яростно ее защищать. Я не терпел никого, кто говорил о ее особенностях как о недостатках. Что бы она ни хотела, я все для нее доставал. Я никогда не ожидал, чтобы она попыталась сделать что-нибудь, что пробовала неохотно.
Молли пребывала в блаженном неведении, что Пчелка страдает в сравнении с созданным мной воображаемым ребенком. Казалось, она довольствовалась нашим ребенком, даже любила до безумия. Мне никогда не хватало мужества спросить у нее, смотрела ли она когда-нибудь на Пчелку, а хотела другого ребенка. Я отказывался вообразить, смотрел ли я когда-нибудь на нее и мечтал, чтобы ее никогда не было.
