— Нормально, — сказал я. — Ты слово дал, а я знаю, ты слова своего не нарушаешь.
Я заплатил ему двадцаткой, взял сдачу и поехал домой. Ничего про себя не понимая. Всю дорогу качал головой. Я же не прикидывался. Мне этот парнишка был по-настоящему небезразличен, беспокоил меня. Я — и беспокоюсь о
Дома было темно, но так и надо — что с Эми, что без. На многое я и не рассчитывал. Раз я не явился вовремя, как обещал, она, вероятно, тем паче захочет меня дождаться; вот как пить дать возникнет, как раз когда я с ней вообще никаких дел иметь не хочу. Так я смекал — так оно и вышло.
Она лежала в постели в моей спальне. Рядом — две переполненные пепельницы: она все время курила. И злилась! Я никогда в жизни не видал, чтоб малышка так злилась.
Я сел с краю кровати и стащил сапоги. За следующие двадцать минут я не сказал ни слова. Не удалось. Наконец она стала притормаживать, и я попробовал извиниться.
— Мне очень жаль, солнышко, но я ничего не мог поделать. У меня сегодня были неприятности.
— Ну еще бы!
— Ты будешь слушать или нет? Если не хочешь, так и скажи.
— Ох, валяй, валяй! Я столько твоего вранья уже слышала, столько оправданий, что могу и потерпеть.
Я рассказал ей, что случилось, — то есть как оно
— Как ты мог так сглупить, Лу? Как вообще можно было связываться с какой-то жалкой проституткой и этим жутким Элмером Конуэем! А теперь раздуют большой скандал, и ты, наверное, потеряешь работу и…
— Почему это? — буркнул я. — Я ж ничего не сделал.
— Я хочу знать, зачем ты с ними связался!
— Ну как бы услуга такая, понимаешь? Честер Конуэй хотел, чтоб я вытащил Элмера из этой переделки, поэтому…
— А почему надо было к тебе обращаться? Почему ты всегда кому-то оказываешь услуги? Для меня ты ничего не делаешь!
С минуту я ничего не отвечал. Но думал: «Это тебе так кажется, солнышко. Я оказал тебе услугу уже тем, что не размозжил тебе голову».
— Отвечай, Лу Форд!
— Ладно, — сказал я. — Не надо было мне впутываться.
— Вообще надо было выгнать отсюда эту женщину!
— Да, — кивнул я. — Надо было.
— Ну?
— Я не идеален! — рявкнул я. — Я кучу ошибок делаю. Сколько мне еще каяться?
— Ага! Я только хочу сказать…
То, что она хотела сказать, она бы говорила всю оставшуюся жизнь; а я отнюдь не был настроен ее слушать. Я схватил ее за промежность.
— Лу! Прекрати немедленно!
— Почему? — спросил я.
— П-прекрат-ти! — Она задрожала. — П-перестань, а не то… Ох, Лу!
Я лег с нею рядом не раздевшись. Ну а что делать? Иначе Эми не заткнуть.
И вот я лег, а она вся прижалась ко мне. И когда она так делала, с нею все было хорошо, — большего от женщины и просить нельзя. Да только много чего нехорошо было со мной. Джойс Лейкленд — вот что со мной было нехорошо.
— Лу… — Эми чуть замедлилась. — Что такое, дорогой мой?
— Все эти неприятности, — ответил я. — Наверно, расстроился.
— Бедняжечка мой. А ты забудь про все, кроме меня, и я тебя поласкаю, пошепчу тебе, мм? Я…
Она меня поцеловала и прошептала на ухо, что сделает. А потом и сделала. И черт бы ее побрал, с таким же успехом она могла бы это делать столбу заборному.
Малышка Джойс обо мне хорошенько позаботилась.
Эми отдернула руку и стала вытирать ее о свою ногу. Потом схватила простыню, скомкала и давай вытирать — отскребать — ею бедро.
— Сукин сын, — сказала она. — Грязная, мерзкая сволочь.
— Чего-о? — спросил я. Как будто тебя под дых двинули. Обычно Эми не выражалась. По крайней мере, я не слышал.
— Ты грязен. Я чувствую. От тебя воняет. Ею воняет. Такого не смыть. Этот запах никогда не сойдет. Ты…
— Господи боже мой! — Я схватил ее за плечи. — Что ты несешь, Эми?
— Ты ее сношал. Ты все время это делал. Ты совал ее грязные внутренности в меня, ты меня ею пачкал. И ты у меня за это заплатишь. Даже если я больше ничего не сделаю в жизни, я…
Всхлипывая, она отпрянула от меня и выскочила из постели. Когда я встал, она попятилась за кресло.
— Н-не подходи ко мне! Не смей меня трогать!
— Да и на здоровье, солнышко, — сказал я. — Как скажешь.
Эми еще не осознала того, что сказала. Она думала только о себе, о том, что ее оскорбили. Но я-то знал: дай ей побольше времени — совсем чуть-чуть, — и она сложит цельную картинку. Реальных улик у нее, конечно, не будет. Ей останутся догадки — интуиция — и та моя операция, но, кажется, про нее Эми, слава богу, пока не вспомнила. Как бы то ни было, Эми распустит язык. И то, что у нее нет никаких улик, мне отнюдь не поможет.
Потому что улики тут не нужны, понимаете меня? Я видел, как работает закон. Нужно лишь намекнуть, что человек виновен. А уж потом — если он не крупная шишка, само собой, — все сведется к тому, чтобы заставить его эту вину признать.
— Эми, — сказал я, — Эми, золотце. Посмотри на меня.
— Я н-не хочу на тебя смотреть.
— Посмотри на меня… Это же Лу, солнышко, Лу Форд, помнишь? Ты с этим парнем всю жизнь знакома. И вот я тебя теперь спрашиваю: стал бы я поступать так, как ты говоришь?
Она замялась, покусывая губы:
