-- Большего это дело не заслуживает, -- заявил он Рози Соваж. -- Я думал, что вот-вот нападу на след, но все стоит на одном месте. Посмотрим, что нам принесет завтрашний день.
-- Жаль, -- проговорила Рози Соваж, устремив на репортера дружескинасмешливый взгляд своих красивых карих глаз. -- Завтра обгонит нас на несколько очков. Они дают статью Воллара .
-- Знаю, -- ответил Жозэ. -- Воллар рассердился, что премия досталась другому. Он просто мстит.
-- Надо было нам опередить их.
-- Где уж там, -- ответил репортер. -- Вы ведь сами великолепно знаете, дорогая моя. Вари и д'Аржан убеждены, что это шедевр.
Прежде чем уйти из редакции, Жозэ положил в ящик своего стола несколько листков, исписанных мелким почерком. Когда он отправился ужинать, в зубах у него была зажата сигарета, руки засунуты в карманы и всем своим видом он как бы говорил: я закончил работу и собираюсь спокойно провести вечер.
* * *
К концу дня Бари, главный редактор , позвонил члену Гонкуровской академии Морелли, специалисту по исторической литературе. Отец Бари дружил с родителями Морелли. Хорошие отношения между обеими семьями сохранились и поныне. Нельзя сказать, чтобы они были особенно близкие, но время от времени Бари навещал Морелли или передавал ему приветы через общих знакомых.
-- Ах, это вы, Бари! -- воскликнул Морелли. -- Добрый вечер. Как я поживаю? Спасибо, все хорошо.
-- Я уже звонил вам сегодня, но не застал...
-- Правильно, меня не было дома.
-- Я хотел узнать ваше мнение по поводу некоторых слухов. Простите меня за профессиональную нескромность, но говорят, что жюри собирается объявить недействительным первое голосование и одним росчерком пера лишить этого таинственного Дубуа лавров, которыми его увенчали. Как следует расценивать эти слухи?
На другом конце провода Морелли, наверное, улыбнулся, возможно даже с досадой.
-- Не буду от вас скрывать, действительно речь шла о чем-то в этом роде. Главное -- придумать, как это сделать и искусно обойти положение о Гонкуровских премиях... Понимаете?
-- Прекрасно понимаю и, кстати, полностью вас поддерживаю, -- ответил Бари.
-- Совершенно ясно, что мы не можем дольше находиться в этом нелепом положении. Первый веский аргумент нам подсказал Симони: ведь лауреат не соизволил явиться, и теперь понятно, почему! Мы имеем право считать, что жюри нанесено оскорбление как самим романом, который оказался прелюдией к преступлению, так и тем, что автор не пожелал прийти. Вы поняли, что я хочу сказать: мы имеем дело и с обманом и с преступлением.
-- Бесспорно, -- согласился Бари. -- Простите меня за параллель, но вы можете действовать по правилам лотереи: невостребованные выигрыши через определенный срок разыгрываются снова.
-- Правильно, так мы и сделаем.
-- А теперь, если вы не сочтете меня слишком нескромным, скажите, Жюль Воллар имеет шансы?
-- Ш-шш-ш. Терпение. Пока этот вопрос преждевременный. Нам еще надо подумать. Я даже прошу вас не слишком фиксировать внимание ваших читателей на этой щекотливой теме, разве что в присущем вам осторожном тоне...
-- Поговаривают, что Воллар усиленно обхаживает некоторых членов жюри...
-- Ну, ну, ну... Болтают всякое. Хотя, любопытная деталь: кажется, Воллар и Симони помирились. Как вы знаете, наш поэт не терпел Воллара, но Воллар хитер, как обезьяна. Он напечатал необычайно хвалебную статью о последнем сборнике Симони, и тот заявил, что очень польщен. Насколько мне известно, он пригласил его сегодня на ужин.
* * *
У небольшого кафе на набережной Селестен с велосипеда спрыгнул рабочий; судя по всему, он ехал на ночную смену. С Сены поднимался ледяной пар. Париж был погружен в туман, густой туман, хоть ножом режь.
-- Ну и погодка! -- сказал велосипедист, открывая дверь в кафе.
Хозяин дремал за стойкой.
-- Налейте рюмочку рома, -- попросил рабочий.
В это время из телефонной будки вышел молодой человек в широком сером плаще.
Он заплатил за разговор, допил кофе, который ждал его на стойке, и вышел на улицу.
Было одиннадцать часов вечера.
В трех метрах уже ничего не было видно. Иногда сквозь толщу туманной стены медленно ползла машина. Свет желтых фар с трудом пробивался сквозь мглу. Машина тонула во тьме. Казалось, что давящая атмосфера приглушала шум мотора. У самой Сены можно было услышать легкий плеск воды и, если пристально вглядеться, различить смутные очертания тополей на острове Сен-Луи, да и то лишь потому, что знаешь об их существовании.
Постепенно все вокруг затихало. Далекий городской гул окаймлял этот район Парижа; здесь все дома погрузились в сон, жители словно вымерли. Все меньше проезжало машин, редкий прохожий спешил в какое-нибудь пристанище -теплое и гостеприимное, как оно рисовалось ему.
До чего же неуютна и неприветлива была эта туманная ночь! Стены зданий как будто колыхались в промозглой мгле, напоминая шаткие театральные декорации какой-нибудь трагедии.
