– Возможно, ты и права, и проблема лежит в моём высокомерии, – но что я могу с этим поделать? – сказал Эрнст.
– Изменить себя и быть терпимее к людям! – выпалила Кристина, снова злясь на него. – Меня уже все спрашивают: что это с ним? «Он какой-то странный», говорят мне знакомые, и я вынуждена объяснять, что ты пережил душевную травму и скоро тебе будет хорошо. Причина не в людях, окружающих тебя, причина в тебе самом!
Эрнст ничего не говоря пил чай. Итак, значит за его спиной уже шушукаются, что он пережил душевную травму. Скоро они станут над ним откровенно издеваться и это, конечно же, узнают дети – его ученики. Он прослывёт в этой деревне просто ненормальным.
«Хотя это действительно так и есть, если за критерий нормальности принимать эти „желудки“», – подумал Эрнст, – «вождь как всегда и тут оказался прав».
«Но пока надо просто завязать с пьянством», – подытожил Эрнст, – «и посмотреть, как жизнь пойдёт дальше…»
Эрнст работал в школе старательно дальше, пока не произошло одно событие. Как-то утром, войдя в класс, он увидел на доске надпись: «Лебедев – душевнобольной».
Он поставил весь класс на ноги и принялся выяснять, кто это написал. Оказалось, это был один из его учеников, не отличавшийся покладистым нравом. И как выяснил Эрнст позже, он приходился далёким родственником Озеровым. Теперь Эрнст понимал, откуда ноги растут. Виталик в отместку ему распустил среди своей родни слухи, что он был в психиатрической лечебнице.
Итак, джинн был выпущен из бутылки, и теперь все в этом посёлке будут трактовать любую странность Эрнста, как его сумасшествие. Он знал этот простоватый деревенский люд и не ожидал ничего хорошего в свой адрес. Теперь он должен будет следить за собой внимательнее и не давать повода для сплетен.
Но ученики оказались более жестоки, чем он думал. Быстро поняв, что Эрнст стал мягче с ними после той легендарной надписи на доске, они уже стали откровенно издеваться над ним – клали кнопки на стул, мазали его мелом и откровенно саботировали его уроки. Любые попытки Эрнста как-то повлиять на своих учеников через их родителей наталкивались на стену непонимания со стороны последних, а вскоре директору школы стали поступать жалобы на Эрнста и обвинения в том, что он не соответствует занимаемому им месту.
В учительской за спиной Эрнста откровенно сплетничали. Учителя обсуждали городскую жизнь Эрнста в деталях и его пребывание в «Дубках». Если Эрнст что-то говорил своим коллегам, то они воспринимали это с двусмысленными улыбками и недоумённо крутили пальцем у виска, когда он не видел этого. Всё это также болезненно действовало и на Кристину.
В доме Лебедевых теперь постоянно происходили ссоры и скандалы.
Кристина обвиняла Эрнста в его неспособности жить среди людей. Эрнст же парировал всё тем, что находится среди дуболомов, у которых отсутствует любая человеческая тактичность. Он уже тысячу раз проклял свой переезд в деревню – по крайней мере, в большом городе он мог жить анонимно и дальше, и никто не узнал бы о его недуге в прошлом и не стал бы обсуждать это на каждом углу.
Но что бы он делал в городе? – задавался вопросом Эрнст. Университет был перед ним также закрыт, ведь и там все знали о его диком поступке на Путиловском заводе. Получалось, что у Эрнста не было выхода, вернее он был только один – тот, о котором говорил призрак Ленина.
Но Эрнст всячески пытался гнать эти мысли из головы, пока не произошло одно событие – его вызвал к себе в кабинет директор школы для серьёзного разговора. В назначенный час Эрнст пунктуально постучал в двери и, услышав короткое «Войдите!», открыл дверь.
– Проходите, присаживайтесь, Эрнст Викторович, – пригласила его директор школы, сухая пожилая женщина лет пятидесяти.
– Я с вами хочу поговорить о той ситуации, которая сложилась вокруг вас на вашем учительском месте, – начала плавно она, глядя в сторону.
Эрнст молча слушал, но уже догадывался, о чём пойдёт речь, и не ошибся.
– Вы, своим поведением и вашим прошлым в особенности, дискредитируете высокое звание учителя, я предлагаю вам уволиться по собственному желанию, – директриса была кратка.
– Но что я буду делать тогда в вашем посёлке, ведь у меня семья, ребёнок наконец? – спросил её Эрнст недоумённо.
– Это ваше дело, но учительствовать вам я больше не могу позволить – родительский комитет недоволен вами. Он считает, что вам нельзя работать с детьми.
– Давайте мне лист бумаги и ручку, – холодно сказал Эрнст.
Получив желаемое, он быстро написал заявление о своём уходе и подал его директрисе.
– Я полагаю, что теперь вы довольны! – сказал он.
– Более чем! – последовал столь же краткий ответ.
Эрнст не прощаясь покинул кабинет и направился к выходу из школы. Он знал, что дома снова предстоит бурная сцена и не ошибся.
– Ты полагаешь, я прокормлю нас троих на мою нищенскую зарплату? – спрашивала его Кристина яростно тем же вечером.
– А чем ты думала, когда заманивала меня сюда? – спросил её Эрнст равнодушно. – Благодари своего бывшего дружка за его длинный язык! – добавил он после короткого раздумия.
