— Фу!.. Какая гадость! Это же противно! — она сморщила свою кошачью мордочку и заулыбалась, как всегда, когда дело касалось какой-то шалости или разговор приобретал интимный и деликатный характер.
— А может быть, и нет…
— А-ах-х, ты!.. Ты… уже пробовал?
— Не пробовал… Древние индийцы, говорят: чем откровеннее секс, — не развратней, а откровенней, чем громче сигнализируешь об удовольствии человеческими звуками, — тем ближе ты к божественным существам. Когда мы занимаемся сексом, я чувствую что нахожусь где-то недалеко от них, словно слышу их голоса…
— Кайф!
— Что кайф?
— То, что говорят индийцы… то, что чувствуешь ты. Мне очень нравиться, то, как ты об этом говоришь. Словно мягко плывешь сквозь туман. Очень тихо.
— Кайф… — выдохнул Сергей.
— А я пробовала… Мне не понравилось…
— Что пробовала? — переспросил Сергей, в тот самый момент, когда Манхеттен резко отвернулась на другой бок, от него, и свернулась в кошачий клубок. Он обнял ее за плечи, вжимаясь в ее доброе тело своим, каждой клеточкой, и своей возбужденной плотью. — Ах, ты — бесты-ыжее живо-отное… — с игривым укором сказал Сергей.
— Знаешь, с тобою может быть по-другому… — призналась она. — Ты — добрый и мягкий. С тобой мне хорошо…
За окном громыхнуло. Что-то яркое озарило приглушенную комнату. Она выскочила из кровати и подбежала к окну. Стояла в нем обнаженная. В лунном свете, что заливался через окно и приглушенном освещении комнаты, ее голое тело было еще великолепней и прекрасней. В лунном свете и свете тусклого бра цвет ее кожи казался цветом позднего бронзового заката.
Сергей наслаждался. Ему трудно было выражать что-то словами: насколько он был влюблен в Манхеттен, насколько возбужден, хотя это уже не являлось для нее тайной. Ей нравилось, и она это делала каждый раз — пыталась его разговорить во время близости. Он говорил красиво и немного.
Он наслаждался молча. Она любовалась луной:
— Смотри, какая луна! Ты видишь, ее? Что там говорят самые романтичные… — французы, по поводу луны? Она растет? Или уменьшается?
— А что они должны были сказать? — переспросил Сергей.
— Не знаю… ты же разбираешься в винах, в посуде, во французских булочках, — произнесла она, повернувшись, и грациозно изобразила почтительный поклон французской маркизы. В обнаженном виде, это выглядело исключительно возбуждающе.
— Про луну значит?
— Угу… — нырнула она обратно в протянутые руки, прильнув к Сергею.
— На самом деле французы не такие романтичные, как о них пишут. Это достаточно чопорные и лицемерные люди, — меркантильные и циничные. Единственное, что по праву принадлежит им как романтикам, так это французский поцелуй…
…А про луну…
Про луну очень красиво говорят японцы. В это время, в Японии, как раз проходит древнейший японский праздник — «O-tsukimi» — любование луной. Японцы очень трогательны, многие японцы наслаждаются красотами природы, такова культура: «цукими» — любование луной; «ханами» — любование цветением сакуры. Японцы особенно восхищаются луной. У них это целая церемония. Чтобы любоваться ей, они собираются ночью, в середине сентября, — эта ночь — лучшая, чтобы смотреть на луну…
— Вот бы когда-нибудь увидеть это! Наверное, это выглядит так же красиво, как ты рассказываешь… — она лежала, зарывшись в его плечо. Ей нравилось так лежать — погрузившись в его тело, словно лежа в прохладном затоне реки, чувствуя под щекой невидимую пульсирующую жилку. — У тебя особенный дар рассказывать; ты, способен привязать к предмету, о котором говоришь.
— Значит, я привязал тебя к себе?
— Почему?
— Потому что я говорил сейчас о тебе… Моя желтая луна — это ты. И потому что я зачарован тобой…
Они уснули. И никогда раньше Сергей не думал, что можно вот так вот переплестись телами, и безмятежно спать. Спать друг в друге. Спать одним сном, смотреть его вместе в объятьях друг друга. Не мешая…
После этого вечера встречи Сергея и Александры стали происходить чаще. Нередко, Александра звонила Сергею первой, предупреждая его о том, что она будет ждать его у него в квартире, но вскоре она стала оказываться там без предупреждения. Иногда оставалась на ночь, но чаще была у него несколько часов, после чего уезжала, не объясняя причин.
«Сегодня, я не могу, — говорила она. — Пожалуйста, ты, только не спрашивай меня ни о чем…», — и уезжала. А Сергей оставался в опустевшей квартире, которая после ухода Александры совсем становилась невыносимо мерзкой и ненавистной. И, несмотря на то, что в воздухе еще витал сладкий и нежный аромат ее присутствия, он, как представлялось, походил на бестелесного ангела, закованного в пространственном аду, между двух миров. Первый — безжалостный небесный мир, который по каким-то причинам его отторгал, и второго — мира земного, который желал его принять, и не мог, по причине существующей ангельской чужеродности в мире материального плана.
