Hulang — тигр и волк (обр. о жестоком, свирепом злодее
15. ?? — chanfang — зал для погружений в созерцание (при храме или монастыре) помещение в буддийском монастыре, куда уединяются для созерцания; жилище в храме
16. ???? — bu feng zhuo ying — ловить ветер и гоняться за тенью; обр. выдумывать, измышлять, фабриковать, высасывать из пальца, вымышленный, ни на чем не основанный; вымысел, выдумки; томление духа
17. Дядюшка-наставник -?? — shishu
дядюшка-наставник (вежл. о младшем брате учителя или его младшем соученике)
Глава 48 «Тревожное пробуждение»
____
Ляо Жань был потрясен. Он никак не ожидал, что сам уважаемый господин Аньдинхоу однажды почтит храм Ху Го визитом, поэтому быстро показал Чан Гэну на языке жестов: «Разве Аньдинхоу не претит ступать по пеплу от благовоний? Сегодня он так смело шагнул в логово к тигру [1], стоит ли ожидать, что завтра он вернется и омоет кожу полынной травой [2]?»
Чан Гэн не обратил внимания на слова монаха, и на его лице промелькнуло неловкое выражение, поскольку он пока не был готов лицом к лицу встретиться с Гу Юнем и объясниться.
В действительности же дело обстояло так: оба пришли к выводу, что накануне перебрали и вели себя неподобающе, и каждый терзался муками совести.
Ляо Жань бросил на Чан Гэна озадаченный взгляд. В последние годы, для того чтобы подавлять Кость Нечистоты, Чан Гэн достиг таких высот в технике медитации, что мог провести в полной неподвижности два или три дня. Даже этот «бонза» [3] готов был склонить перед ним голову.
Порой стоило пребывающему в смятенных чувствах жителю столицы поймать взгляд юноши, и он невольно заражался его спокойствием. Невероятно прекрасный, облаченный в белые одежды [4], бедный буддийский монах с белым игральным камешком в левой руке сидел на старом молитвенном коврике и всем своим видом должен был излучать неземное спокойствие. Однако одно единственное слово «Аньдинхоу» тяжело упало в воды умиротворения, пустив по водной глади тревожную рябь.
Чан Гэн больше не в силах был сидеть спокойно: он заметался на коврике, неожиданно протянул вперед руку, словно сам не зная, что собирается делать, и поймал на себе пристальный взгляд Ляо Жаня. Это помогло Чан Гэну немного успокоиться: он взял чашку и сделал нервный глоток.
Мастер Жао, который все это время притворялся духом, недоуменно посмотрел на поднявшегося Ляо Жаня и подумал: «Что стряслось? Аньдинхоу явился собирать долги?»
Вскоре в зал быстрым шагом вошел Гу Юнь. Выражение его лица — от уголков глаз до кончиков бровей — было настолько пугающим, что сразу хотелось сунуть голову в петлю. Всем своим видом Гу Юнь давал понять, что будь у него выбор, он бы и кончика носа не сунул в эти стены, а если бы пришлось — ходил бы по этому гнусному полу на носках. С притворной улыбкой на лице он поприветствовал Ляо Жаня:
— Со дня нашей последней встречи кожа мастера стала намного белее.
Ляо Жань повел себя как прекрасно образованный монах, что выше подобных упреков. То есть молитвенно сложил руки и поприветствовал Гу Юня: «Сердце монаха подобно чистому зеркалу, на нем нет ни пылинки».
Оказывается, если ты не способен пойти и принять ванну, ты имеешь право цитировать каноны!
Кислый запах снова ударил Гу Юню в нос. Чувствуя, что больше ни минуты не выдержит в этом ужасном месте, он повернулся к Чан Гэну:
— Ты уже несколько дней отвлекаешь мастера от его медитаций, пора бы вернуться домой.
От слов «вернуться домой» беспокойное сердце Чан Гэна снова часто забилось. Даже сидя под деревом Бодхи [5], он не смог бы процитировать строчку из сутры Сердца «чувственно воспринимаемое не отлично от пустоты» [6]. Наконец он совладал с тревогой и покорно встал с коврика.
От дыма сандалового дерева Гу Юнь закашлялся, стремительно выбежал из зала для погружений в созерцание и теперь со скучающим видом наблюдал за тем, как Чан Гэн прощается с монахами.
Считается, что человеку трудно объективно оценивать красоту друзей и родных, которых он часто видит. Гу Юнь всегда знал, что Чан Гэн больше напоминал свою мать-варварку, но теперь, внимательно к нему приглядевшись, подумал, что это не совсем верно. Его острые черты лица, лишившиеся детской наивности, притягивали внимание. Трудно было сходу сказать, на кого он теперь походил, но внешность его подобно нефриту услаждала взор.
Гу Юнь немного опешил, вспомнив, что люди на свете бывают разные. После открытия морских путей различные нравы и обычаи, что начали распространяться по Великой Лян, сделали людей более терпимыми. Поговаривали, что на побережье Восточного моря отношения между мужчинами и вовсе не редкость. Чан Гэн был белым драконом в обличье рыбы [7]. Неужели нашелся идиот, решившийся спровоцировать его?
Не поэтому ли в тот день он так разгневался?
