«Точно, — подумал Гу Юнь. Мысли стремительно носились в его голове подобно лошадям без поводьев: — Если бы я повел себя подобным образом с Шэнь Цзипином, тот бы точно не принял это близко к сердцу. У него было такое кислое лицо, что он даже не подумал бы о том, что я полезу к нему целоваться. Хотя в его случае я бы, скорее всего, поплатился за это».
Чем дольше он об этом думал, тем яснее видел истину. Чем дольше он об этом думал, тем более неловко ему становилось. Гу Юнь вскоре принял решение сделать вид, что ничего не помнит.
Поэтому он повернулся к подошедшему Чан Гэну и спросил как ни в чем не бывало:
— Что заставило тебя задержаться в храме Ху Го на столь долгий срок? Неужели капуста и тофу здесь настолько вкусные?
Заметив расслабленное выражение его лица, Чан Гэн успокоился.
— Внимание учению Будды и соблюдение поста могут помочь успокоить душу.
— В юности следует наслаждаться жизнью. Ты же не собираешься уходить в монастырь, к чему тогда эти разговоры о душе?
Они шли рядом. Гу Юнь по привычке потянулся, чтобы положить руку ему на плечо и замер — его охватил страх, не подумает ли Чан Гэн, что это уже перебор, поэтому он отстранился и сложил обе руки за спиной.
Чан Гэн спокойно произнес:
— Я подумывал об этом.
Однажды ему вздумалось порвать все связи с суетным миром и тремя тысячами других миров [8], покинуть дом и последовать буддистским заветам. Надеясь, что его сердце, полное недостойных мыслей, обретет покой в безграничном учении Будды.
— Что? — Гу Юнь остановился на месте, лишившись дара речи. Наконец он потрясенно вымолвил: — Ты хотел уйти в монахи?..
Чан Гэну редко доводилось увидеть его настолько удивленным. С улыбкой он ответил:
— Я только размышлял над этим, но в итоге не решился.
Гу Юнь про себя подумал: «Что за чушь? Если бы ты решил уйти в монахи, я бы ногу тебе сломал».
Но Чан Гэн давно не был тем беспомощным приемным ребенком, которого Аньдинхоу приютил в своем поместье. Хотя император пожаловал принцу титул Цзюнь-вана, тот по-прежнему называл его своим ифу, потому что был искренне к нему привязан. Поскольку Гу Юнь не мог отчитывать Чан Гэна как родного сына, то решил вести себя более сдержанно.
Он мрачно спросил:
— Почему?
Чан Гэн вежливо поприветствовал подошедшего молодого монаха. Обменявшись с ним поклонами, Чан Гэн неторопливо повернулся к Гу Юню и ответил:
— В детстве я бежал от мира и витал в облаках, смотря на каллиграфию, висевшую в комнате ифу. В юности, преодолев вместе с учителем горы и реки, я только начал наслаждаться этим суровым и опасным миром, как я мог так просто отказаться от него? Пусть и способности мои ограничены, смогу ли я когда-нибудь достичь хотя бы тысячной доли того, что оставили нам мудрецы прежних эпох? Раз уж я появился на свет, то мне не должно быть стыдно ни перед Небесами, ни перед Землей, ни перед самим собой...
Ни перед тобой...
Последние три слова Чан Гэн сохранил в своем сердце, не решившись произнести их вслух.
В тот раз, когда Сю Нян привязала его к лошади и поволокла за собой, это не убило его. Как бы ни упорствовала Кость Нечистоты, особенно сейчас, ей по-прежнему не удавалось свести его с ума. Иногда Чан Гэна охватывало чувство, что только если встать на пути у ветра и волн [9], упрямо идти против течения, он наконец будет уважать себя. И тогда, возможно, проснувшись посреди ночи, позволит себе немного подумать о своем маленьком ифу.
На первый взгляд гнев Гу Юня остыл, однако вид у него все равно оставался недовольный и мрачный:
— В таком случае, чем же вы, уважаемый господин, занимались у этих монахов?
Чан Гэн беззаботно ответил:
— Пил чай с мастером Ляо Жанем. Иногда пламя внутри разгорается слишком сильно и не дает мне уснуть. Барышня Чэнь выписала мне успокоительное, не так ли? Я хранил его в мешочке, но вот уже несколько дней нигде не могу его найти.
Гу Юнь ничего ему на это не ответил.
Чан Гэн продолжил:
— Даже не знаю, где я мог его обронить.
Гу Юнь побледнел: у некоторых людей талант заваривать чай в холодной воде [10].
Терзаемый угрызениями совести маршал Гу хранил молчание. Пока, наконец, не нащупал во внутреннем кармане изготовленный из бычьей кожи мешочек. Не проронив ни слова, он протянул его Чан Гэну:
— Держи.
Застигнутый врасплох, Чан Гэн потерял дар речи.
Он будто упал в яму, которую сам вырыл, и чуть не прикусил язык. Всего мгновение назад Янбэй-ван источал ауру сведущего ученого мужа «преодолевшего горы и реки», теперь же он бормотал, чувствуя, как вспотели ладони:
— Как... Как он очутился в комнате ифу?
Прошедший огонь и воду маршал Гу с преспокойным видом бросил:
— Вот не знаю. Нашел на кровати. Похоже, тогда я перебрал и случайно стянул его у тебя.
Чан Гэн смотрел на него с ужасом.
Гу Юнь закосил под дурачка:
— А что не так?
Чан Гэн покачал головой и мысленно вздохнул с облегчением. Теперь вопрос явно был закрыт, так что он мог общаться со своим ифу как прежде. К сожалению, некоторые тайны сложно скрыть, поэтому Чан Гэн чувствовал себя несколько растерянно.
