Чан Гэн видел, что у Гу Юня нет сил на разговоры, поэтому не стал больше его донимать. Наконец они отправились в поместье.
Едва рассвело, многочисленные приказы, обязательные к исполнению, были разосланы во все шесть министерств. Люди прекрасно понимали, что, скорее всего, другой такой передышки и возможности подготовить войска не представится.
Гу Юнь добрался до своих покоев; на подкашивающихся ногах неверной походкой доковылял до своей постели и сразу же на нее упал.
Броню он снять не успел, поэтому приземление вышло шумным. Потолок перед глазами продолжал вращаться, половина тела онемела. Гу Юню казалось, что он никогда не поднимется.
Чан Гэн протянул руку, чтобы нащупать его пульс, и заметил, что обычно холодные руки Гу Юня стали настолько обжигающе горячими, будто тот грел их над жаровней.
— Ифу, как давно тебя лихорадит? Неужели ты не заметил?
Гу Юнь слабо простонал в ответ. Усталость пробирала до костей, веки казались слишком тяжелыми. С явным трудом он спросил:
— Как там мой братец-мышонок? Жив и здоров?
Чан Гэн не понял его и переспросил:
— ... Кто?
Хо Дань поспешил к кровати маршала и достал счастливо пищащего серого мышонка, который сидел у него за пазухой.
— Маршал, зверек в полном порядке.
— Тогда и я буду жить, — невнятно пробормотал Гу Юнь. Опираясь на локоть слуги, он сел и позволил снять с себя броню. Устроившись поудобнее, Гу Юнь небрежно смахнул мокрые от пота пряди со лба и сказал: — Неважно простуда это или лихорадка. Приму лекарство, хорошенько пропотею, и все пройдет.
Хо Дань не знал всех обстоятельств этой истории, так что ему оставалось только гадать, с чего вдруг жизнь Аньдинхоу стала зависеть от благополучия серого мышонка [2]. Зато Чан Гэн все понял и глаза его ярко сверкнули. Он прижал Гу Юня к постели, не давая пошевелиться, и сказал:
— Позволь мне обо всем позаботиться.
Чан Гэн жестом отослал Хо Даня и сам начал раздевать Гу Юня. Одежда промокла насквозь — пот буквально бежал с нее ручьем. Тело растеклось по постели. Когда Гу Юнь попытался открыть глаза, то почувствовал головокружение. У него не было другого выхода, кроме как снова закрыть глаза и откинуться на подушках, позволяя Чан Гэну творить все, что ему вздумается. Из-за того, что дыхание Гу Юня было немного учащенным, он казался совершенно беззащитным.
Чан Гэн добрался до нижних одежд [3] и почувствовал, как задрожали руки.
Тонкие нижние одежды Гу Юня промокли от пота и напоминали чесночную шелуху, поэтому совершенно ничего не скрывали. Вместо того чтобы прикрывать грудь и талию, они наоборот соблазнительно их оголяли. Отчего-то это подействовало на Чан Гэна губительнее, чем когда Гу Юнь полностью разделся перед ним и прыгнул в горячий источник.
Сердце стучало как бешеное, и Чан Гэн не смел продолжить его раздевать. Поэтому он взял покрывало, закутал в него Гу Юня, а затем принес чистую одежду и положил рядом на кровати. Жалобным голосом он прошептал:
— Ифу, не мог бы ты сам переодеться?
Повзрослев, Гу Юнь уже не так часто болел, как в детстве, но зато каждый раз болезнь протекала крайне тяжело. В ушах звенело, дым шел из всех семи отверстий [4]. Он беспомощно махнул рукой в сторону Чан Гэна и пожаловался:
— Уже пора? Может, ты...
Чан Гэн отошел в сторону и отвел взгляд. Его смущение вынудило Гу Юня самому почувствовать себя неловко. Повисло недолгое молчание, после чего Чан Гэн пробормотал:
— Пойду приготовлю тебе лекарство...
После того, как он развернулся и ушел, оба вздохнули с облегчением.
Пока Гу Юнь лежал в постели, из-за сильного жара все его мысли перепутались, отчего голова походила на котел с кипящей кашей. Все проблемы навалились разом. Для начала он пытался понять: «Что же мне делать с этим мальчишкой Чан Гэном?»
И в то же время его снедало беспокойство: «Черный Железный Лагерь отступил к крепости Цзяюи. Некому подобрать тела моих павших братьев и хотя бы обернуть их в кусок лошадиной кожи [5]»
Чем больше Гу Юнь об этом думал, тем шире становилась сосущая дыра в его груди, и он чувствовал, как там завывает жуткий ветер и хлещет сильный дождь. Причиненная словами Цзян Чуна боль вернулась и настолько усугубилась, что ему стало невыносимо жить на свете.
За одну ночь они потеряли половину пятидесятитысячной армии солдат в железной броне.
Разум Гу Юня наконец сдался и перед глазами поплыло. Правда, он не уснул, а скорее балансировал между сном и явью. Все, что с ним в жизни приключилось — как в далеком прошлом, так и совсем недавно — перемешалось в голове. Воспоминания мелькнули тенью по воде.
Ему вдруг вспомнилось детство — те ранние годы, когда он еще не потерял зрение и слух и скакал везде подобно неугомонной блохе. Никакие наказания не могли унять его нрав, и старый Аньдинхоу всегда раздраженно смотрел на него при встрече.
Впрочем, как-то раз старый Аньдинхоу терпеливо вывел его далеко за пределы лагеря, чтобы посмотреть на закат.
