Его отец был рослым и крупным властным мужчиной, и даже к маленькому ребенку относился как к равному. Он отказался нести мальчика на руках и с явной неохотой взял его за ладошку. Со стороны старого Аньдинхоу это уже считалось редким выражением родительской любви. Для этого взрослому приходилось наклоняться, а ребенку — тянуть вверх руку, отчего обоим идти было неудобно. Гу Юнь не жаловался. Впервые ему довелось увидеть кроваво-красный закат в пустыне вокруг пограничного города. Время от времени в небе пролетали Черные Орлы, подобно солнцу оставляя в небе белые следы. Куда ни глянь, везде раскинулись бескрайние золотые пески, густые леса и пустыня. На маленького Гу Юня открывшийся пейзаж произвел неизгладимое впечатление.
Они вместе наблюдали за тем, как красное солнце исчезает за горизонтом. Гу Юнь услышал, как старый Аньдинхоу с чувством обратился к стоявшему рядом помощнику:
— Для генерала считается большой удачей отдать жизнь за родину среди рек и гор [6].
Тогда Гу Юнь не понял его слов, но с тех пор минуло двадцать лет.
«Маршал, — подумал он про себя: — Быть может, я... и правда обречен отдать жизнь за родину».
...Словно упавший в ущелье жеребенок, словно камень в огне, словно старик во сне.
И вдруг кто-то толкнул дверь, приобнял Гу Юня, помог ему сесть и напоил водой. Вошедший действовал так бережно и ласково, словно всю жизнь провел, ухаживая за другими людьми — ни капли не пролилось.
Человек понизил голос и прошептал на ухо Гу Юню:
— Цзыси, выпей лекарство и поспи еще немного.
Гу Юнь не стал открывать глаза и лишь рассеянно ответил:
— Половину большого часа?... Разбуди меня через половину большого часа. Если я не проснусь, можешь вылить мне на голову миску холодной воды.
Со вздохом Чан Гэн молча напоил его лекарством, а потом остался сидеть рядом.
Гу Юню сильно нездоровилось, он постоянно ворочался и метался по постели, скидывая одеяло. Несколько раз Чан Гэн пытался его укрыть, пока ему не надоело, и он просто-напросто как следует не закутал его в покрывало и крепко обнял.
Так странно. Наверное, дело было в том, что с самого детства Гу Юнь ни с кем не был особо близок, поэтому, почувствовав теплые объятия, сразу затих. Обнимавший его человек осторожно переместился так, чтобы сидеть было удобнее. Аромат прописанного барышней Чэнь успокоительного наполнял дыхание Гу Юня. Одной рукой человек коснулся его подбородка; огладил пальцами затылок, шею, плечо, лоб. Прикосновения повторялись — легкие и в то же время осторожные.
Гу Юню ни разу в жизни не доводилось спать на столь удобном «ложе». Не успел он и глазом моргнуть, как неважно стало, ночь за окном или день.
Мирные мгновения утекают стремительным потоком. Половина большого часа пролетела незаметно.
Чан Гэн взглянул на часы и понял, как сильно ему не хочется исполнять просьбу Гу Юня. Ведь ему не хватало духа ни выпустить его из объятий, ни разбудить, но другого выбора у них не оставалось.
Неотвратимо надвигалась военная катастрофа. Когда маршал в следующий раз сможет забыться мирным сном?
Чан Гэн призвал всю силу воли для того, чтобы разбудить Гу Юня вовремя, и легонько нажал на акупунктурную точку, после чего ушел на кухню.
Сердце постоянно сжимала тревога, но, когда Гу Юнь хорошенько пропотел и выпил лекарство, недуг временно отступил. Он проспал половину большого часа и жар почти спал. Он еще немного полежал в постели, прежде чем натянуть одежду, и заметил, как тело его постепенно оживает.
Самочувствие стало гораздо лучше, даже нервы немного успокоились.
Гу Юнь подумал: «Ведь, по сути, они всего лишь шайка иностранцев? Если бы они обладали выдающимися способностями, то зачем им использовать хитрые уловки?»
К худу или добру, пока он еще жив и носит фамилию Гу, никому не удастся полностью уничтожить Черный Железный Лагерь.
Гу Юнь тяжело вдохнул и только тогда понял, что смертельно проголодался. Он потрогал свой живот и с тоской подумал: «Без раздумий женюсь на той, что принесет мне пару горячих печеных лепешек».
И стоило ему произнести это про себя, как Чан Гэн принес ему миску бульона с горячей лапшой. От тарелки поднимался горячий пар, а потрясающий аромат совершенно бесцеремонно ударил в нос. У Гу Юня от голода аж желудок свело.
Он разочарованно поспешил отказаться от своих слов: «Кроме него. Он не считается...»
Стоило ему подумать об этом, как за окном внезапно ударил гром.
Гу Юнь решил никак не комментировать это событие.
Чан Гэн прикоснулся к его лбу, проверяя температуру:
— Жар спал, ифу следует немного поесть.
Гу Юнь уже молча взял палочки для еды, но, стоило ему услышать обращение «ифу», как его сердце сжалось. На душе стало как-то странно. Правда, то смутное ощущение промелькнуло и исчезло без следа.
Гу Юнь спросил:
— Это ты приготовил?
— Так как времени было мало, успел приготовить только миску лапши. — Как-то так... — проговорил с невозмутимым видом Чан Гэн.
Гу Юнь чувствовал себя не в своей тарелке: он не понимал, чего добивается благородный «Яньбэй-ван» столь благочестивым [7] поведением.
