Никогда Иван не ходил под мешком, и поэтому первая пятидесятка, упавшая с транспортера на холку, чуть не повалила, едва дотащил до спускного желоба. Пожалел, что ввязался, что напрасно подшлемник и куртку в муке испачкал, но про себя решил как-нибудь дотерпеть до перекура, чтоб не стать перед всеми посмешищем. Мешков через десять немного приноровился, а грузчики хоть и подшучивали, но раз и другой показали, как правильно ловить на плечо мешок. На зубах, мокрый, как мышь, с трясущимися от перенапряжения руками до обеда все же дотянул, но в столовую не пошел, упал на скамейку в раздевалке, не решаясь при всех сказать Толяну, что на этом шабаш.
А сразу после обеда мастер объявил, что вагонной подачи больше не будет…
Через неделю вспоминал Малявин с некоторым удивлением об этом, помалкивал, не рассказывал, как разламывался по утрам и негнущимися пальцами натягивал носки, а пальцы горели, словно облитые кипятком. Таскал мешки с мужиками на равных, черед свой не пропускал, не хитрил, как иные новички. Вот только бросать с головы на двенадцатый ряд у Ивана не получалось, приходилось под ноги два мешка подбивать. Стали его вскоре на мелькомбинате звать простецки: Ванька-грузчик.
Затем насобачился кидать семидесятку, мешки с гречневой крупой – под самый верх в крытом вагоне. Лишь водку пить на равных стаканами у него не получалось, за что его не укоряли, говорили: ты, главное, червонец в получку отстегивай и не канючь. Он и не жалел, триста пятьдесят рублей в месяц получил и квиток всем знакомым показывал, напрашиваясь на удивленное: «Вот это да, мужик!»
Но что-то томило его, не давало покоя, в перекуры заводил разговор об институте, что надо бы поступить, пока не поздно.
– И на хрена он тебе сдался? – искренне удивлялся грузчик Серега по прозвищу Кот. – Ты теперь вдвое против любого инженеришки получаешь!
А он толком объяснить не мог, говорил, что диплом всегда пригодится, что иной главный инженер не меньше получает, его на машине возят, и ходит он в белой рубашечке.
– Пацан ты, Ванька! – с неожиданной резкостью выговорил Толян. – Чтоб главным или директором стать, надо десяток толстых задниц вылизать и партбилетом обзавестись.
– Ну и что такого, можно и в партию вступить…
– Во-о, а потом закладывать друганов начнешь, да?!
Малявин не сообразил, что ответить, отмолчался, но искоса брошенный взгляд запомнился, и простоты в отношениях не стало.
Грузчиков нашел в раздевалке, они играли в домино «на вылет».
– Простой, Малява, простой! Третий день нет вагонов, – объяснил Толян под дурашливый гомон, хлопки по плечам, шутливый матерок.
Он и без того углядел, сообразил, что ничего здесь не светит с подработкой, и поскучнел.
– Погоди, Ванюха, сейчас портвейна принесут. Трепанешь нам что-нибудь веселое…
Ему льстило внимание и само приглашение, но знал, что такая пьянка от безделья со злым матерным привкусом может раскрутиться с заемами денег на несколько дней, поэтому заторопился, пообещал зайти, чтоб выпить по-настоящему.
– Его внизу черная «Волга» ждет, – не удержался, подколол Серега Кот, старожил в бригаде грузчиков. – Ему с работягами западло.
Малявин даже не огрызнулся, не заспорил, как тяжеленные бочки, катал он свое: где взять денег?..
Из припойменной низины, отгороженной от реки дамбой, рейсовый автобус медленно катил к центру. Сбоку мелькали разномастные домики пригорода, дощатые заборы, проулки с грязными лужами, а в одном из них девка, как и сто лет назад, несла на коромысле ведра с водой и размашисто покачивала бедрами. Валялись остовы рассыхающихся лодок, ставших ненужными на обезрыбевшей реке. Курил махорочную закрутку на солнечной стороне у дома старик в ушанке, которому не суждено поймать золотую рыбку среди радужных нефтяных разводов. Обочиной шли гуськом три смешные тетки. Смешные тем, что две дородные тетки несли по маленькой сумке, а последняя, маленькая, как синичка, тащила на спине большой мешок.
Остался сзади пригород, автобус полез в гору к старому центру с его Коммунистической, Революционной и прочими обезличенными улицами, домами, памятниками. И лишь Крестовоздвиженская церковь с ободранным куполом, без креста, колоколов, убранства, но приметная отовсюду, нарушала стандартную убогость городской застройки. Плохой ли, хороший, но это был русский город, бережно зачатый русскими людьми, и он имел свое неповторимое лицо, хоть и назывался Уфой.
Даже без креста и позолоты церковь манила, притягивала взоры людей, и с этим ничего не смогли сделать. Как и с запахом кондитерской фабрики, которую старожилы до сих пор прозывали вульфовской, пусть давно числился в нежитях добропорядочный немец, что построил ее рядом с церковью из отличного красного кирпича, чтоб приманивал сладкий запах и рот наполнялся тягучей слюной, напоминая о празднике.
О кондитерской фабрике Малявин помнил, не забывал, но не хотел просить, унижаться, перед давним знакомым отца. Зашел на всякий случай – только узнать…
