Даже Немку – в которую он, как говорили пацаны, втюрился, из-за чего намеревался выучить наизусть весь учебник и с которой так «потрясно, улетно, офигенно» танцевать на школьных вечерах. Однажды увидел ее полупьяную, с расквашенным от губной помады ртом, вместе с нижегородским ухарем Бикбашом в темном тупичке за кинотеатром, где он раздевал ее грубо, бесцеремонно. Ваня ждал, что она станет сопротивляться, закричит, и тогда он побежит звать людей на помощь. Но Немка лишь всхохатывала и дурашливо ойкала.
Поэтому, когда перебирал в памяти, как перебирают в альбоме старые фотографии, имена и лица, то не находил ничего возвышенного, восхищающего и даже просто стоящего внимания. Эта непочтительность к школе позволила ему, вчерашнему дембелю, пьяному от свободы и красот жизни, поджидавших за следующим поворотом, войти без робости, с веселым нахальством в кабинет директора школы.
– Мне сказали, что требуется завхоз с совмещением часов учителя по труду?
Этот тридцатилетний директор не кичился, не укорял молодостью, как делали в других конторах, а когда узнал, что Малявин почти год отслужил старшиной в стройбатовской роте, то обрадовался:
– Тут нечто похожее, только круг обязанностей шире…
Он не дал времени на размышление, заторопил, заставил написать заявление с первого числа, пусть на календаре четвертое декабря. Провел по школе и передал Ване массивную связку ключей с невольным вздохом облегчения, который бы непременно насторожил человека опытного.
Но опыт у Ивана нулевой, поэтому он ничего не боялся и не подозревал, что заведующий хозяйственной частью с утра и до вечера всем что-то должен: дворнику – новую штыковую лопату, уборщицам – ведра, кому-то стол и стул отремонтировать, кому-то прибить, насадить, вытащить… Вкрутить лампочку? Да, пожалуйста. Стенд перевесить – с удовольствием. Но идти в женский туалет, где забился унитаз, а потом искать сантехника, который плевать хотел на эти полставки в тридцать рублей, потому что шмакодявки опять туда обсератые трусы бросили, и директор твой мудак и еще с прошлого месяца должен остался за отопление…
– Вам надо купить в хозтоварах двадцать семь наименований согласно списку. Да не забудьте, Иван Аркадьевич, что завтра с бухгалтером в банк идти за деньгами. А потом вам надо быстро раздать зарплату.
– Но я же не кассир!
– Так у нас повелось, больше некому. Один день всего…
Но в один день раздать никогда не получалось. Приходилось ему в портфеле таскать деньги. А это словно хомут.
В электричке холоповские парни постоянно играли в секу «по маленькой». В тот зимний день на станции Дема образовался затор и, чтобы скоротать время, Иван подсел к знакомым, делая ставки не больше рубля. Но масть не шла. Неожиданно попросился в игру разбитной чишминский мужичок. Сразу взялся блефовать: то пять рублей на кон, то «чирик дальше». Во время крупного банка положил сотенную на кон. «Дальше!» – выкрикнул он с глумливой ухмылкой, уверенный, что никто не перебьют и вскрывать не станут. Ивана заело: «Ах ты, сукин сын!» Вытащил пачку в полосатой банковской упаковке, сотенную ею прижал и выговорил спокойно с улыбочкой: «Тыщу дальше».
– Да я пошутил… – начал было чишминец, но опоздал. Его прижали к скамье и сотенную отобрали.
Куража ради в Холопове на этот выигрыш Малявин купил ящик водки. Сколько выпили – неизвестно, зато утром он проснулся на чужом диване, а сердчишко – тра-та-та – и первая мысль: целы ли школьные деньги? Чуть защелку портфеля не разломал, так торопился и думал покаянно: «Да чтоб я еще раз!» Благо сил, точнее, ума хватило, чтоб набульканный стакан водки отодвинуть, сказать: «Не, мужики, на работу надо».
Через не могу, надо крутиться и виду не показывать, потому что не стройконтора, где посочувствуют и соленый огурец предложат, а то и существенней что-нибудь. Все же слабину дал, отпустил шестиклассников с последнего урока, а два пацаненка остались, попросились для клюшки хоккейной перо вырезать из фанеры. Клюшку починить или полочки разные, подставочки сделать – это пожалуйста, другого ничего он не умел, пацаны быстро сообразили и особо не приставали.
Открыл Иван камору свою завхозовскую, уселся на стул с тяжким вздохом: «Пивка бы бутылочку!» А на полу у двери конверт нераспечатанный белеет. Убрать бы с глаз долой, но лень подниматься. Знал, что за письмо. Первое получил в декабре и раззадорился, поверил, что некая Лена из девятого класса влюбилась и страстно ждет встречи. Но через день в камору проникли новые письма, столь же глуповато-наивные и никчемные из-за своей трафаретной похожести.
Нежданно в дверном проеме возник директор и тут же нырнул вниз, поднял конверт.
– Что это вы? – спросил он, подавая письмо и пробегая глазами кучерявые прописи: «Ивану Аркадьевичу от Кати Н.».
– Да вот подбрасывают, – ответил Малявин небрежно.
– А где ваш класс?!
Начал оправдываться устало и нерасчетливо, что раззадорило директора, и он почти полчаса выговаривал за мелкие промахи, а завершил неожиданно:
