Двадцать четвертого мая для Лизы прозвенел последний школьный звонок, и они собрались отметить это событие вдвоем, и только вдвоем. В ресторан идти Лиза наотрез отказалась, поэтому выбрали кафе «Урал» при гостинице, сохранившейся с дореволюционной поры. Иван чувствовал себя вполне уверенно, потому что имел в кармане больше двадцати рублей, и с ходу заказал бутылку шампанского, все пять наименований пирожных, что значились в меню, и два сорта мороженого.
После бокала шампанского глаза у Лизы заблестели, стали шалые. Она вдруг проговорила жеманно:
– Ах, не смотрите на меня с укором, Иван Аркадьевич, я уже окончила школу!
Она пробовала на разные лады: «Что вы, я давно окончила школу!.. Не удивляйтесь, школу я окончила». Он просил ее остановиться, а она продолжала дурачиться: «Ах, Иван Аркадьевич!..» Когда увидела, что он в самом деле рассержен, чмокнула в щеку: «Не сердись, милый мой Ванечка… Пойдем потанцуем».
В центре зала стоял диковинный музыкальный аппарат. Они долго спорили, что включить, и остановились на Эдит Пиаф. Иван бросил монету, нажал нужную кнопку, в аппарате что-то задвигалась, зашумело, они приготовились услышать картавый мелодичный распев француженки, но из агрегата выплеснулся слащавый баритон Льва Лещенко с истерзанной песней о зиме, от чего в центре зала их разобрал такой громкий смех, что начали оглядываться посетители, официанты.
Они много, очень много смеялись в тот вечер, но даже на такси не успели к девяти, как она пообещала родителям. Лизу упрятали под домашний арест, о чем Малявину с непонятной радостью сообщила ее одноклассница.
На следующий день вызвали к директору. Он сразу, без предисловий, бухнул:
– Приходила мать Лизы Емелиной, жаловалась, просила меры принять… Так вот, еще раз подойдешь к ней – уволю по статье!
Иван попробовал возразить.
– Нет, ты понял или нет? – заорал директор, что случалось с ним крайне редко. – Пока она школьница!
Лизу на экзамены и с экзаменов сопровождали поочередно родители, а он маялся, как больной, и не знал, что предпринять. И отступиться не мог. На последний экзамен привел отец. Малявин подсел к нему, поджидающему Лизу во дворе на лавочке. Закурил.
– Меня Иваном зовут, фамилия…
– Так я знаю, – бодро откликнулся Емелин и привычно огладил редкие волосы, прикрывавшие обширную лысину. – Лизка рассказывала, да и во дворе не раз видел. Мог бы шугануть, так я ж понимаю. Возраст такой.
– При чем здесь возраст? Мне двадцать два года, и мы по-настоящему любим друг друга, – выплеснул все без обиняков.
– Я разве против любви?.. Но и ты пойми нас. Мне год до пенсии, жена ждет не дождется, чтобы переехать в Москву, где у нее квартира родительская пустует. А главное, она давно решила, что выдаст Лизку только за москвича и желательно из еврейской семьи, хотя сама наполовину татарка. Коль решила, то ее переупрямить не удавалось никому.
Но что-то, видимо, гвоздем торчало в Ивановом лице, почему Емелин и выговорил удивленно:
– Что ты к Лизавете прилип? Девчонка она хорошая, но ведь семнадцать лет. И упряма. Тут уж в мамочку… Не тоскуй, Иван. Будь мужиком. Вон в газете я читал, что в Скандинавии мужчина до тридцати лет и не помышляет о женитьбе. Это толково. А в кино?.. Что ж, сходите. – Он тяжело вздохнул, возможно, представив Жанну Абросимовну в гневе. – А я подожду у кинотеатра, пивка успею выпить.
Свое зависимое положение в семье он не скрывал и давно оставил мысль о каком-либо бунте. Отслужил двадцать пять лет, застарел в майорах, но твердо знал, что перед пенсией присвоят подполковника, и к службе давно относился, как к тягостной повинности. Любил он только дочь, а уважал командира полка и пиво.
В первых числах июля нужда заставила Жанну Абросимовну уехать в Москву по делу одного из своих клиентов, что ей на руку, потому что требовалось проверить и пристрожить квартиросъемщиков, побывать в университете, где работала давняя подруга, обещавшая помочь с поступлением Луизы. Она полдня давала наставления мужу, чтоб не забыл то и это, долго стращала дочь, но не успел самолет оторваться от взлетной полосы, тюремные оковы разом пали.
Иван узнал об этом по телефону из радостной скороговорки Лизы, и про папу, заспешившего с бидончиком за пивом, и что она будет варить клубничное варенье. «А вечером… если хочешь, можешь прийти».
– А сейчас нельзя?
– Ах, Иван Аркадьевич!..
В воскресенье, зная пристрастие майора Емелина, Иван принес с утра пораньше рыбной вяленой мелочи. Долго уговаривали отпустить в Холопово до вечера, а майор отец показно негодовал: «Ах ты, Лиза-подлиза! Вдруг мать узнает?..» Однако разрешил поехать. Ивана жестко кулаком в спину ткнул в прихожке: «Смотри там!»
Да разве мог не отпустить, когда в Холопове всё изготовилось: тихая речка Дрема, духовитая свежеобкошенная луговина с искрами земляники, плакатно-величественные кучевые облака, полуденная истома, стрекот кузнечиков – все это для их простодушной любви.
Потом ночная гонка в город на мотоцикле. Ближе к полночи, когда расставались у подъезда, Лиза шепнула:
– Завтра папка заступает на суточное дежурство. Приходи…
– А мать?
